Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

Самое умное, что вы можете делать, подымаясь на пирамиду, и что непременно посоветуют вам ваши опытные проводники, это не смотреть ни вверх, ни вниз, ни по сторонам, а исключительно себе под ноги. Необходимо это уже и потому, что иначе как раз наткнешься носом на какой-нибудь тяжкий угол гранита, а вместе с тем это невольно успокаивает вашу фантазию, заставляя вас погружаться в механический труд одолевания, одна за одною, бесчисленных трудностей пути и заслоняя от вашего беспокойного глаза этою тесною рамкою чередующихся перед вами каменных ступеней – пугающие вас выси, дали и бездны.

Но все-таки человек не утерпит долго; надоест это положение крота, вечно смотрящего в землю, вскинешь невольно глаза и вверх и вниз и застынешь в ужасе, вдруг ощутив себя как-то на весу между землею и небом. Над головою висит неоглядная, недостижимая стена камней, уходящая в небо, под ногами провал, в глубине которого смутно чуется далеко покинутая земля.

Болтовня арабов тоже немало развлекает и отвлекает от неподобающих фантазий Они знают это и со всех сторон журчат вам в уши разный вздор на ломаном французском, английском, итальянском языке. Я несказанно обрадовался, когда, наконец, мы достигли какой-то выбоины в камнях, образовавшей крошечную скамеечку с площадкой у ног. Здесь меня заставили сделать первую передышку. Старый бедуин, считавший себя почему-то «хакимом» (т. е. лекарем), опустился на колени и стал растирать мне руками мои дрожавшие, как в лихорадке, ноги. Другой араб поднес мне ноздреватый кувшинчик с водою, который он тащил за нами. Кто держал меня за плечи, чтобы я как-нибудь не сорвался вниз, кто накидывал на меня плед, чтобы ветер здесь на высоте не охватил моего вспотевшего тела. Все эти бородатые чернолицые няньки хлопотали вокруг меня, как вокруг неосмысленного ребенка; потом я догадался, что вместе с тем они ловко заслоняли собою от моих напуганных глаз пропасть, над которою мы висели.

Вдруг внизу, сквозь выступы угловатых камней, я увидел колыхающиеся головы людей. Величественная фигура седого старца, в черной мантии, сановитого, как Авраам, подымалась впереди. За ним такие же белые чалмы, такие же черные и белые плащи, такие же смуглые лица с черными глазами и черными бородами. И среди этой тесной кучки бедуинов, важных и строгих, будто цари-волхвы, приходившие поклониться яслям Вифлеема, бледное, напряженное, улыбающееся лицо моей жены, окутанное белою чадрою.

Я смотрел на нее несколько секунд и не узнал, лучше сказать, не понимал, что это такое делается. Я был совершенно уверен, что она не решилась бы лезть на пирамиду, и совсем теперь не думал о ней. И вдруг я вижу ее уже на половине пути, огибающею ребро пирамиды, висящею над тою самою головокружительною бездною, которая все время так мучительно разверзается подо мною.

Женщине лезть на пирамиду несравненно труднее. Для ее роста, для ее ног двухаршинные ступени просто неодолимы. Но к ней отобрались самые ловкие и сильные проводники. Они без всяких церемоний быстро подсаживали и подталкивали ее везде, где у ней недоставало собственных сил, и дружною ратью, как вождя на щите, продвигали ее все выше и выше вверх.

– Молодец мадам, не боится, идет! – одобрительно сказал мне хаким.

– Разве не все дамы подымаются на пирамиды? – спросил я.

– Редко какая подымается. Подъедут, посмотрят и уедут, – отвечали арабы. – Только англичанки иногда поднимаются, а другие нет. И из мужчин больше таких, что не подымаются, боятся. Вон те трое, что за вами сейчас приехали, те не хотят подниматься.

Эти трое, подъехавшие к пирамиде во время наших переговоров с шейхом, были наши приятели-итальянцы.

Туристы и проводники-египтяне лезут на пирамиду. Около 1880 г.

Действительно, я увидел их теперь внизу ходящими около пирамиды. Один из них что-то записывал или срисовывал в книжечку. Юные сыны Рима, очевидно, и вправду смалодушествовали при взгляде на каменную громаду и не посовестились обратиться вспять, даже в виду подымавшейся наверх русской женщины.

Головы арабов то вырастали и приближались к нам, то внезапно исчезали за каким-нибудь выступом камня, будто вдруг разом проваливались в бездну. Эта иллюзия глаз не на шутку волновала меня. С беспокойством и неизвестностью ждал я, пока через несколько минут опять сквозь расщелину камней забелеет чалма седого вожака и где-нибудь в стороне от прежнего места начнут мало-помалу тяжко выдираться на растреснутые и накаленные камни, будто вылезая из какого-нибудь невидимого подземелья на свет Божий, плащи бедуинов и чадра моей дамы.

Губы ее по-прежнему улыбаются, лицо ее бледно по-прежнему. Очевидно, она вооружилась всею своею силою воли, но в глубине души полна мучительного страха.

Признаюсь, я торжествовал в душе своей, что русская женщина показывает себя смелою и достойною своего имени перед этою ордою дикарей и перед цивилизованными трусами Европы.

– Храбрая мадам! Хорошая мадам, – еще раз похвалил мой хаким.

– Мадам инглиз, ты инглиз?

– Нет, мы не инглиз.

– Франсе?.. Итальен?

– Нет, мы русские…

– Русс? Москов?! – вдруг с совершенно неожиданным для меня восторгом вскричал хаким.

– Москов! Москов! – заорали все кругом, радостно скаля свои белые зубы. Всякий протискивался ко мне и по примеру хакима дружески потрясал мою руку.

– Москов хорош, Франсе хорош, москов лучше. Инглиз не хорош. Инглиз Египет разорил. Измаил-хедив прогнал. Араби-паша прогнал. Все деньги себе взял. Теперь Махди отберет у инглиз Египет. За Махди – весь народ идет. Осман-Дигма большой воин. Осман-Дигма всех победит. Ваш белый царь идет войной на инглиз?

Увлеченные, перебивали они друг друга на исковерканном французском языке, в который примешивали и английские, и итальянские, и арабские слова.

– Да, да, скоро пойдет и побьет, – не задумываясь, уверял их я.

– А сколько войска у белого царя? Больше, чем у инглиза? – с беспокойным любопытством уставились на меня все эти черномазые лица.

– У инглиза – пятьдесят тысяч, а у белого царя – три миллиона! Белый царь раздавит их, как муху, – утешал я их.

– Три миллиона? У белого царя три миллиона войска! – радостно кричали друг другу бедуины, оскаливая и глаза, и зубы, и не веря своим ушам.

Этот восторг перед могуществом белого царя и это шумное выражение любви к «москову» не помешали, однако, черномазым плутам сейчас же обобрать меня, сколько было можно.

Только что я встал, чтобы двинуться дальше, как вдруг седой хаким мигнул мне таинственно-дружелюбным кивком и, вынув что-то из кармана, протянул ко мне свою загорелую ладонь.

– Древности очень редкие, – шепнул