Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

маленький клочок этих упитанных низменных туков, из которых они черпают свое богатство; везде деревни забираются куда-нибудь на каменистый гребень, к рубежам пустыни или на какой-нибудь сравнительно бесплодный холм, где их не достают нильские потопы.

* * *

А рубежи пустыни уж близятся и начинают мало-помалу придавать окружающей нас картине земного довольства совсем иной, строгий и задумчивый характер…

Пирамиды стоят перед нами все время, как только мы стали выезжать из Каира. Они стоят не только перед нашими глазами выше всего, на что мы здесь смотрим, но и над нашею думою, над нашей фантазией… Они дают тут имя и смысл всему, что кругом. Все остальное только живая рамка их одинокого пустынного величия. Теперь, на утреннем голубом небе, вырезываясь сквозь бесконечную перспективу аллеи, по которой мы едем, и освещенные розовыми лучами солнца, они кажутся далекими вершинами каких-то сказочных огненных гор… Они действительно будто ушли теперь куда-то далеко от нас, утонув в огненных волнах розового утра. К вечеру зато они разом вдруг надвинутся на вас суровыми темными силуэтами, близкие, будто стоят сейчас тут же, за берегом Нила… Это впечатление гор остается и вблизи, когда вы очутитесь у самого подножия пирамид. В них нет ничего, что бы напоминало вам о здании, об обычном творении рук человеческих.

Все ближе подвигаемся мы к ним, все ближе и выше надвигаются и они над нами. Уже ни о чем больше не можешь думать, кроме них, ни на что больше не можешь смотреть. Глаза прикованы теперь к ним, мысль силится постигнуть их загадочные очертания, их непостижимо-величественное впечатление, изумляющее и подавляющее человека вот уже какое тысячелетие.

Черные глиняные башни разной высоты, плоские и сверху и с боков; эти кубы земли почти без окон и дверей, с узкими бойницами, не то деревня, не то крепость, мрачно хмурятся на обрывистом холме. Это начинаются жилища бедуинов, сынов пустыни. Несколько таких черных унылых деревушек без клочка зелени, без веточки дерева, скорее похожих на кучи сбитых вместе кротовых нор, чем на обиталища людей, раскинуты среди безотрадных камней и песков Ливийской возвышенности. Ближайшая к пирамидам, последняя, которую проезжаем мы, уже наполовину занесена песками. Часть земляных нор совсем покинута, и только их плетневые трубы чернеют, будто колодцы из-под желтых песков… Но в остальных мазанках еще живут люди и животные, отбиваясь до последней крайности от вечно разинутой над ними, ненасытной пасти пустыни, поглощающей один за другим эти жалкие поселки кочевника… И эти терпеливо ждут теперь своей очереди, зная что она неминуема, каждый день созерцая в философском спокойствии все разрастающиеся захваты песков. Эта потопающая в песках деревушка – самое подходящее преддверие к могилам тысячелетий, к стране смерти, что без конца и пределов облегает их кругом.

Деревушка эта получила от хедивов египетских монополию охраны пирамид. Она отвечает головою за безопасность путешественников, и два шейха ее избирают из ее жителей до полусотни надежных и знающих проводников, помимо которых ни один араб не смеет показывать пирамиды иностранцу. Деревушка сыта и богата пирамидами. Ежедневно, как солнце, являются сюда туристы; иногда их в один день перебывают толпы. Сотни франков попадают в голодные и хищные руки этих бедуинов-охранителей. Они поджидают свою добычу, как пауки мух, под этими питающими их бесплодными камнями, в тени этих тысячелетних могил, дающих им жизнь.

Вон они сидят и лежат, и копошатся в морщинах и трещинах великой пирамиды, у ее неохватного подножия, забившись в нее, как насекомые – в кору родного дерева… В своих белых и черных плащах они действительно кажутся крошечными белыми и черными клопами, потерявшимися среди необозримой каменной чешуи приютившего их исполинского пня.

Гиза. Туареги и верблюды на фоне пирами

Мы подъехали к ним, миновав домик-барак, построенный около пирамид Измаилом-пашой для отдыха бывшей императрицы Евгении, когда-то, в дни Наполеоновской славы, гостившей у него в Египте.

Целая туча этих белых и черных насекомых высыпала из незримых щелей и обсыпала нас кругом. Только один старик-хаджи, с бородой, желтой от древности, враждебно вперил в нас свой угрюмый взгляд и продолжал молча прясть свою кудель.

Подошел через минуту и шейх, важным и самоуверенным шагом властителя пустыни; на феске его, служащей у арабов центром белой чалмы, красовалась какая-то особенно густая и тяжелая голубая кисть, которой не видно было на других бедуинах.

В несколько минут был заключен несложный договор о цене и о числе проводников, и мы вышли из коляски, чтобы оглядеться немного перед предстоявшим нам оригинальным восхождением.

Еще за несколько минут перед этим, приближаясь к Хеопсовой пирамиде, я уже пришел в смущение и глядел на нее с большою нерешительностью. Лезть или не лезть?

Когда мы вышли из коляски и очутились жалкими крохотными козявками у исполинской пяты первой пирамиды, под ее грозною тенью, решимость взобраться на нее пропала окончательно. В глубине души своей я считал это глупым ребяческим риском, о котором и думать по-настоящему не следовало, и молча ждал, что вся наша необдуманная затея расстроится как-нибудь сама собою. А между тем, как это так часто случается в жизни, даже в делах, гораздо более важных, – автоматическое течение мелочных событий продолжалось независимо от меня, драгоман наш с такою уверенностью толковал проводникам о том, что и как нужно сперва сделать, проводники-бедуины так мало допускали возможность моего малодушного отступления вспять и так серьезно хлопотали вокруг нас, что мой оробевший дух незаметно впадал в малодушие другого рода, в малодушие мелочного самолюбия, и не находил в себе силы открыто отказаться от того, чего все вокруг меня ждали, как чего-то, несомненно имеющего произойти сейчас.

И я против воли молча поддавался этой охватывавшей меня кругом волне чужого настроения, чужих решений, незаметно отрывавших меня все далее и далее от моих собственных. Действительно ведь, мы приехали сюда нарочно для этого, уговорились с шейхом, заплатили деньги… А взглянешь наверх – дух замирает.

Теперь над нашими головами уже не тот гладко отшлифованный, геометрически правильный кристалл, что сиял нам издали в розовых лучах утра. Теперь нас подавляет собою какая-то чудовищно тяжкая, чудовищно громадная масса угловатых камней, взгроможденных друг на друга на страшную высоту, будто в какой-нибудь титанической каменоломне.

Пирамиды фараонов, впрочем, и действительно послужили неистощимыми каменоломнями своего рода не для одного народа, не для одного века. Полированные гранитные плиты, которыми пирамиды одеты были в древности как сплошною бронею, давным-давно ободраны и расхищены арабскими халифами, строившими из них свой Фостат, свой Новый Каир, свои