Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

Вот и спорьте тут с ними, здесь, где вы в их полной власти и откуда они вас сейчас понесут чуть не на плечах своих. Пришлось, конечно, оделить и Ахмета, и Талеба, и Халиля. Пришлось еще раз откупиться от них и заискать золотом их дружбу.

Зато в гидах вы прочтете приятное сведение, что для восхождения на пирамиду мужчине нужно брать двух проводников, даме – троих и что такса за подъем с одной персоны всего 5 франков!

Блаженны верующие!

Вид с вершины Хеопсовой пирамиды – ужасный вид. Прежде всего это вид на страшную пустыню, о которой мы, европейцы, не имеем и отдаленного понятия, вид на пресловутую Сахару, на те пески ливийские, которые погребли под собою несколько древних цивилизаций. Смертью дышит и теперь эта пустыня-могила. Безостановочно и неустанно надвигается она своими летучими песками на пирамиды и на деревни египетской окраины. Глазом не окинешь, даже отсюда, с высоты орлиного полета, этого безбрежного океана песков, залившего половину Африки, океана, в котором потонут и затеряются целые страны света. Это не только море, но еще море, застывшее в момент бури. Безнадежные желтые холмы, что нескончаемою грядою воздымаются и исчезают в необозримых горизонтах дали, – настоящие волны этого зловещего моря. Только это не море прозрачной трепещущей влаги, всюду разносящей жизнь; это море раскаленного жара и мертвенной сухости – все опаляющее, все истребляющее, покрывающее всякий след жизни желтым саваном смерти.

Сверху особенно наглядно, рельефно, поразительно, это неудержимое и неотразимое надвигание песков пустыни.

Все пирамиды уже на много сажен вросли в песок, гробницы, теперь раскрытые сверху, едва чернеют издали своими мрачными зевами из поглотившего их песчаного потопа.

Чудовищный сфинкс уже по грудь закопался в пески, и только гранитная спина его чуть сверкает на солнце, в уровень с почвою пустыни.

Под ногами нашими, кажется, всего в нескольких шагах, эта пелена песков проваливается, будто в погреб, и на дне его темнеет откопанный Мариетом гранитный скелет древнего храма. Правее высятся убывающею чередою 2-я и 3-я пирамида, тоже по колена завязнувшие в песках, и кругом них бесформенные груды древних, давно разрушенных пирамид. Это единственные маяки, уцелевшие пока среди этого безбрежного разлива песков. Они стоят на высоком каменистом плоскогорье, которое служит своего рода рубежом между жизнью и смертью, останавливая собою, как неодолимая плотина, слева разливы нильских вод, справа – вечно напирающие пески пустыни.

Это естественный фундамент пирамид, вполне достойный их колоссальности и их вековечности.

Пустыня вся желтая. Да и все тут желтое, в этом царстве огня и солнца. Зелень – это гармонический плод водной влаги, земного тука и солнечного тепла. Оттого в ней и яркость, и сочность, и плодородие. Но здесь все побеждено, все стерто солнцем. Здесь только оно одно, и ничего больше.

Здесь все запечатлено деспотическим и исключительным господством одной горючей, всесжигающей силы, здесь все огненно-сухо, огненно-желто, огненно-грозно и истребительно. Не только желты эти пески, но в этих желтых песках еще ползают желтые змеи, царит желтый лев, пробегают желтая газель и желтая жирафа, медленно проплывает желто-бурый верблюд, корабль пустыни.

Обожжены дожелта, до коричневого, до черного, народы Африки, обитающие в этих желтых песках; желты и буры глиняные норы их, затерянные в пустыне; даже самое небо над ними – везде в другом месте ярко-синее – нередко делается зловеще-желтым от дыхания этих раскаленных песков, достигающего до него в тучах пыли, от жгучих лучей этого желтого южного солнца. Даже Нил, рожденный в пустынях этих, справедливо называют желтым.

Моет желтый Нил

Раскаленные ступени

Царственных могил.

Африка по преимуществу страна огня и песков, по преимуществу желтая страна. Недаром желтый цвет исстари почитается цветом коварства и злобы, в противность зеленому и синему – цветам надежды и веры.

Взгляните на эту желтую пустыню песков, притаившуюся своими вероломными холмами смерти на рубеже нильского обилия, будто гигантская змея в засаде, злобно разевающая пасть на недоступную ей добычу, – и вы оцените меткую наблюдательность старинных символов.

Пустыня своею безбрежностью, своим ужасом так приковала к себе мои глаза, мое сердце, что я почти не смотрел на чудную зеленую долину Нила, тянувшуюся слева [от] нас. Какой-то знойный и пыльный туман лежал на далеких мечетях Каира, на еще более далекой полосе Средиземного моря, которое некоторые видят отсюда. Зато роскошная нильская житница сверкала у самых наших ног своими зелеными лугами, полями, водами, деревеньками.

Проводники-бедуины то и дело обращали нас к этому кишащему обилием зеленому раю, указывая нам то ту, то другую замечательность. А меня, совершенно наоборот, то и дело тянуло опять, как птицу в пасть удава, к этому желтому адскому пеклу, впечатлением которого я никак не мог насытиться.

– Далеко ли тут жилье в этих песках? Есть через них дороги? – спрашивал я хакима, не отрывая глаз от пустыни.

Взгляд старика-кочевника сделался как-то радостно-торжественным.

– Десять дней и десять ночей нужно идти на верблюдах вон туда. И все через пески. Тогда будет деревня, – отвечал он мне с каким-то странным выражением лица, сверкая глазами и указывая рукою вдаль. Он гордился, словно чем-то прирожденным своим, своей собственной свободой и непобедимостью, громадностью и недоступностью этих песков пустыни.

Спуск с пирамиды еще страшнее, чем подъем на нее. Теперь уже нет никакой возможности отвести глаза от распахнувшейся под ногами пропасти… Она манит и мутит голову и привела бы в бесконечное отчаяние, если бы не молодцы-бедуины, которые прыгают вокруг своими босыми ногами проворно, ловко, неслышно, как пантеры, охватив будто веревочною петлею, своими крепкими сухими руками. Впрочем, на всякий случай они захлестнули вас за пояс и настоящею петлею: один из проводников распустил длинное белое полотенце своей чалмы и обвязал им меня поперек; а то не ровен час, голова закружится, и полетишь вниз, как ключ ко дну. Опираясь на этих черных проводников, я волей-неволей быстро спрыгивал с камня на камень, проносясь теперь в одну секунду там, где недавно еще мучительно долго одолевал каждую ступень. Однако в иных местах не помогут, пожалуй, ни руки бедуинов, ни привязь, на которой они держат меня: только что они соскочат с одного камня вниз на какой-нибудь едва приметный выступ обрушившейся ступени, как и я уже, не раздумывая и не разбирая, прыгаю туда же, иногда едва только умещаясь там концом сапога; не попадешь, оступишься, соскользнешь – и конечно, никто тогда не удержит. С размаху унесешь с собою в пропасть и