Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

он мне таким тоном, как будто его дело сторона и он из дружбы советует мне не упустить выгодной находки. – Внизу нам нельзя продавать, хедив запретил. Возьми все за 10 франков. Даром почти. В Каире в магазине с тебя сто франков не возьмут.

Я посмотрел его «древности»; несколько подозрительных каменных амулетов в виде жучков, крошечные идольчики из странного зеленого стекла. Похоже очень на древнее и на египетское, но теперь их столько подделывают и европейцы, и арабы, что ничего не стоит попасться на обман.

Все окружавшие меня бедуины тоже настойчиво советовали купить и изумлялись умеренности хакима. Мне совсем не хотелось покупать этих пустяков, в подлинность которых я не верил, но я так был смущен своим висячим положением между небом и землею, так зависел от этих теснившихся вокруг бородачей и так нуждался в их усердии, что я уступил просто из малодушия, желая чем-нибудь задобрить своих проводников и, так сказать, откупиться от них. Но, конечно, вместо 10 франков я предложил только два, которые и были приняты почтенным хакимом с быстротой мысли. Это малодушие мое стало, однако, для меня настоящим бедствием. Не успели два франка опуститься в пустую мошну старика, как еще четверо рук протянулось ко мне с теми же требованиями и с такого же рода товаром. Всякий обиженно настаивал, почему я не хочу купить у него, когда я купил у хакима, и уверял, что его «древности» еще древнее и еще редкостнее. Вместе с тем они теребили и толкали меня во все стороны, кричали, бранились друг с другом, махали руками, словно черти, напавшие на душу грешника. Так как все это происходило на крошечном уступе камня, на котором с трудом умещались мои ноги и вокруг которого со всех сторон зияла синяя бездна, то я поспешил сдаться на капитуляцию, одарив каждого эфиопа по новой паре франков, и забрал у них для восстановления равенства весь их археологический товар.

Лукавые сыны пустыни удивительно хитро выбирают момент и место, чтобы мирным образом ограбить злополучного туриста. Очевидно, они проницательные психологи и хорошо заметили, при каких обстоятельствах самый твердый духом иностранец должен спасовать перед их наглым натиском.

Я подождал, пока арабская процессия, медленно и торжественно, будто клир, сопровождающий архиерея, воздвигла, наконец, наверх мою спутницу, и я мог уступить ей камень, на котором отдыхал. Она смотрела бодро и весело, хотя была в сильнейшем нервном возбуждении, и это очень ободряло меня самого.

Меня, грешного, летучие духи пустыни опять подхватили и потащили наверх. Мы остановились отдохнуть еще раз, пока не достигли вершины. Вторая половина восхождения уже не так страшна, хотя вы и поднялись гораздо выше. Главное, что это уже вам теперь не ново, вы обтерпелись, осмелились и самая цель кажется гораздо достижимее.

Чтобы дать читателю приблизительное понятие, отчего даже смелому человеку так жутко карабкаться по ребру пирамиды, советую ему представить себе, как бы он лез на крутую, высочайшую крышу, поднятую едва не вдвое выше Ивана Великого.

Когда хаким сказал, что это последняя передышка и что теперь сейчас будем наверху, силы удесятерились: незаметно мы одолевали один порог за другим; кверху камни уже не такой чудовищной величины, и взлезать на них уже не так трудно.

Еще одно усилие, еще один шаг – я поднял голову, погруженную в самое внимательное созерцание нашего тернистого пути, и остановился в невольном испуге.

Надо мною уже ничего более не было. Беспредельная синяя бездна воздуха охватила меня. Несмотря на тишину утра, здесь на высоте дул довольно сильный ветер и, казалось, хотел сорвать меня вниз при первом нетвердом движении.

Но бедуины уже были наверху, уцепившись за меня, а из их надежных клещей не вырвет никакой ветер.

Неровная площадка, пространством около трех квадратных сажен, притупляет собою верхнее острие пирамиды. Очевидно, тут стояли прежде ее последние заостренные камни, но бури сорвали их.

Долинный храм Хафра, Сфинкс и пирамиды.

Рисунок с раскопок Мариета

Не скажу, чтобы мне казался особенно безопасным и приятным отдых на этом подоблачном темени Хеопсовой могилы. Ничто не заслоняет вас здесь от неодолимо влекущей вниз бездны, которая теперь кажется еще страшнее, еще неизмеримее, чем когда-нибудь.

Помыслить о спуске в ее разинутую пасть сердце стынет.

– Ну, думаешь, вот тебе и забрался на пирамиду. А как-то спускаться отсюда будешь?.. Вот это мы посмотрим!..

Но смотреть именно и не нужно, и совсем не нужно об этом думать, а сидеть себе, поджав ноги, как сидят кругом тебя спокойно скалящие зубы бедуины, и наслаждаться молча дивною панорамою мира Божьего, которую не можешь увидеть ни с какого другого места на всем шаре земном.

Все камни площадки кругом изрезаны и исписаны именами на всех языках мира. Тут и Дон Педро, император бразильский, и принц Уэльский, и много славных имен художественных, литературных, ученых, политических. Разумеется, мне сейчас же предложили увековечить на этих тысячелетних скрижалях и наши скромные имена, всего только по франку от слова. У кого следует, был уже припасен приличный случаю резец, и мы, мирные обитатели щигровских полей, воссияли крупнейшим французским шрифтом рядом с разными августейшими туристами на память векам грядущим.

С внутренним беспокойством поджидал я мою спутницу. Никакого звука снизу, словно их не было там. Вдруг заколыхались у ног моих белые чалмы, выглянули из-за камней белые спины бедуинов. Шумное движение маленькой теснящейся толпы донеслось в эти безмолвные выси, и среди суровых темных бородатых фигур бедуинов вырезалось все сияющее удовольствием, раскрасневшееся теперь от жару знакомое лицо, в своем европейском костюме мира и цивилизации, с спокойным авторитетом распоряжавшееся всеми этими грозными и сановитыми дикарями.

Мы сели рядом, окруженные, как пленники стражей, своими провожатыми. И тут опять поднимается торговля! Теперь эти лукавые археологи и психологи заставляют откупаться мою жену, с которой не успели сорвать взятку на полпути. Чтобы прекратить их оглушительную и непонятную болтовню, так скверно действующую на нервы в этом поднятом к небесам каменном гнезде, мешающую нам сосредоточить наше внимание на том, на чем хочется, я объявил поскорее, что и проводникам жены даю точно так же по два франка каждому, с тем чтобы они дали нам на эти деньги каких хотят древностей. Подали четверо, подал потом пятый. Кажется, уже все. Нет, оказывается еще трое.

– Да вы же зачем? Кто вас просил? Кажется, довольно пятерых на одну! – протестую я, совсем возмущенный.

– Нет, они тоже были с нами! – настаивает хором вся наша дружина. Ахмет нес пальто «мусью», Халиль