Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

В один из таких периодов Лукьянов ни с того ни с сего предложил тогдашнему начальнику уездной милиции Бородину, с которым жил кум-королю, через свое личное участие покончить с Ленковым. Чего уж он там напел Бородину, только тот и знает. Но на указанную цель он выделил Тимофею сорок рублей золотом, которые, по словам сотрудников, тот вскорости прогулял и никакого отчета за растрату не представил.

Сменивший Бородина Кукушкин был вынужден доложить об этом факте Антонову. Реакции не последовало, если не считать вышеупомянутого антоновского поручения Васильеву, о котором Антонов Никифору приказал не докладывать даже новому начальнику.

Были и другие подозрительные штришки в поведении Лукьянова. Но главного – отчетливой и явной связи с ленковцами – не прослеживалось. Догадки к делу не подошьешь. И Васильев продолжал держать Лукьянова в поле зрения, накапливая и анализируя информацию.

2

Выйдя в сени за самоваром, пыхтящим белым парком, Филипп Цупко откинул кованый крюк на входной двери, высунулся на крыльцо, вдохнул холодный воздух полной грудью. Привычно прислушался к ночным шорохам. Тихо. Даже собаки в округе не брехали. Низкая луна залила двор молочным неживым светом.

Филипп медлил возвращаться в избу, тихо сопя, вбирал и вбирал весенний воздух, выгоняя из легких смрад водочного перегара. Выпили за вечер с Костей много, а хмель не брал. Наверное, потому, что тоскливое выходило застолье, прямо-таки поминки какие-то.

Раскрылась, зашуршав, обитая войлочной кошмой дверь в избу. В полосе тусклого света – вихрастая голова приемыша, Васьки.

– Чо долго-то так? Костя сердится!..

– Цыть, сопля! – шикнул потревоженный Филипп, засуетясь, потянул входную дверь, снова накинул крюк. Оборотился к самовару, отмахнул рукой Ваське:

– Ладно, чичас. Придержи двери-то!

– Где ты там сгинул, Филя! Уж, думаю, не повесился ли с испугу! – злой усмешкой встретил набычившийся за столом Ленков Филю.

– Шутки у тебя, Костя…

– Ага, шутки! Тока шутки нонче и шутить! – угрюмо молчавшего все застолье Ленкова как прорвало. – Метет чертов хохол, как проклятый! Самую преданную силу этот гад Фоменко подчистую вымел! Яшку, верного дружка моего, Бориску!.. Обкорнал он меня, Филя, за последнее время! Всё ближе и ближе подбирается, ищейка!

– Мужичков, канешна, Костя, жаль, – осторожно выговорил, внимательно следя за выражением лица главаря, Филя-Кабан. – Особливо, понятное дело, Яху. Царствие, как грится, яму небесное… Эх-ма, Костя, все там будем.

– Утешил, мать твою!.. Как же, небесные чертоги нас, прям, ждут не дождутся! На сковородке черти Яху поджаривают, нас дожидаючись.

Ленков замолчал на мгновение, а потом с остервенением выпалил:

– Ни хера там нет, ни сковородок с чертями, ни чертогов! Одна фанаберия поповская энто всё! Насочиняли, толстопузые, штоб народец вокруг них суету устраивал… Забивают в бошки гвозди, мол, тряситесь, рабы божия, а сами-то ишшо те праведники! И наливку стаканами хлещут, и девок брюхатят!

Главарь грязненько усмехнулся, плеснул в стопку водки, залпом выпил, потянулся за папиросой.

– Сладко, Филя, живет поповское отродье. А, мож, и нам к ним записаться, а? Помахал кадилом, потряс кружкой церковной – вот и сыт, и пьян, и нос в табаке! Пойдешь, Филя, в попики?

– Я, как ты, складно балагурить не обучен.

– А меня кто учил? – расплылся от лести Ленков. – Ладноть, будешь в колокола бухать! Особливо по ночам, штоб сыскарям спокойно не спалось! Ежели мы, Филя, в поповское войско подадимся, то фараонам работы не будет, повыгоняют их, а контору ихнюю закроют! Вот и будут дрыхнуть! На пустое брюхо! А при бурчащих кишках сон плохой, да ишшо ты в колокол – бу-бух!..

– Эван… – в голосе Фили укор и обида. – Напридумал всяку хрень!.. Сам-то с колокольни спустись, Костя! Об другом покумекай…

– Об чем же?

Цупко неторопливо разлил по стопкам остатки водки, цепко выудил из миски черный груздок.

– Выпьем, атаман, за помин души представившегося Яхи. А боле горевать ни к чаму. Чо, паря, сильно горевать? Чай, ряды наши уж не настоль и порядели, штоб полного лазаря петь. Яху и Бориску жаль, но ишо и неизвестно, чего там у Бориски выйдет…

– Думашь, сбегёт?

– Нащёт его ловкости нынче сомневаюсь… Опять же, сам знашь, из централа простучали: из лазарета ево в одиночку закрыли. Но я не об том. Я, Костя, про другое думаю. Петь бы он угрозыску не начал…

– Бориска? Но!.. Он едейный, Филя! Да и крови на ём… Как сыскарям не пой – крышка верная! И на молодость его не поглядят.

– Тады, Костя, и воопче ни к чаму унывать! Хлопцы боевые в достатке осталися!

– Хм… Хера ли мне, Филя, ихняя боевитость! Я сам кого хошь за пояс заткну своей боевитостью! – зло бахнул кулаком по столешнице Ленков. И словно в пыль расхлестал только что возникший в настроении поворот к спокойствию. – Меня, Филя, другое заботит! Не остается надежных мест для укрытия и ночевки, бегаем с места на место, как мыши мокрые!

– Сам жа завсегда повторяшь – каспирация!..

– Засрация! – теряя над собой контроль, выкрикнул Ленков, бешено вращая белками глаз. – Я уж позабыл, кады дрых без задних ног!.. Ткнешься в подушку, а ушки – на макушке. Атанда!

– Тишь, тишь, тишь! – зашикал, усмиряюще всплескивая руками, Цупко. – Раскипятился ты, Константин, понапрасну. Энто у тебя в сам деле с усталости. Ложись-ка на полати, всхрапнем. Давай, атаман! Чичас чайку пошвыркам с ранфинадом вприкус и – на бок. А утрень завсегда вечера мудренее, сам знашь. Проспишься – к Ляксею Андреичу сходим, навестим старца, посоветуемся…

– Ладноть… – взял быстро себя в руки Ленков. – И то, засиделись чево-то… А ханка, Филя, у тебя – дюже вонючая! Не мог «Чуринской» добыть!.. Чай не буду… Лягу…

Выслушав тревожную скороговорку Фильки-Кабана, Бизин выглянул в мутное, подслеповатое кухонное оконце. Ленков любезничал на заднем крыльце с пригожей Фроськой, прибиравшей и кухарничавшей у старика. Супруженица подалась в деревню к родне с какой-то надобностью. Скорее всего, как размышлял Алексей Андреевич, чтобы от него, облезлого, отдохнуть. А он – от неё. С Фроськой…

Филя еще про что-то бормотал. Бизин пристально глянул на обеспокоенного подручного, потом снова приблизил лицо к оконной стеколке, всматриваясь в раскрасневшуюся парочку у крыльца. Ничего не ответил Филе. Отвернулся от окна, когда Костя затопал в сенках, перевел взгляд на двери.

– Здорово, Ляксей Андреич! Как живете-поживаете? Ишь ты, краля-то какая от тебя выскочила! Где ты их таких берешь, Андреич?

– На подоконнике выращиваю, в горшочках, – довольно обнажил десны старец. – Здравствуй, Константин! Все мужаешь, крепнешь! Богатырь! А, Филя?

– Дык, дело молодое! – живо поддакнул старый каторжник, обрадованный явным спокойствием Бизина, несмотря на только что пересказанные ему Костины страхи. – А Фроська-то