Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

притихли. — Дмитрий Николаевич, прошу вас, не откладывая, провести еще один допрос Верховского. Стоит признать, что у вас это выходит значительно лучше, чем у нас. В общем, крутите профессора, как хотите, но разговорите его во что бы то ни стало. А вы, товарищ Трепалов, вплотную займитесь Хранителями. Заказчик венца может оказаться среди них, и, даже если и впрямь их кто-то обмишурил, они вполне могут догадываться, кто именно. Все ясно?

— Разговор с профессором, по крайней мере сейчас, не имеет смысла, — возразил Руднев. — Адриан Ростиславович едва вменяем. Чем сильнее мы станем на него давить, тем больше он станет замыкаться. Пусть побудет пока в больнице, подлечится. Когда немного придет в себя, переправим его вместе с дочерью в безопасное место. Думаю, уверенности в том, что ей ничего не угрожает, окажется достаточно, чтобы он во всем признался. Как бы там ни было, он не закоренелый преступник, а жертва фанатичных убеждений или вовсе жестокого шантажа и насилия.

Предложение Дмитрия Николаевича явно не понравилось Горбылеву. Он хмуро зыркнул на старорежимного сыщика из-под нахмуренных бровей, хрустнув пальцами, несколько раз сжал руку в кулак и наконец неохотно объяснил свои сомнения:

— Дмитрий Николаевич, а если он начнет откровенничать еще в больнице?

Руднев беспокойство чекиста понял.

— Вы опасаетесь, что всплывет нелицеприятная правда о ваших подчиненных? — спросил он с жестокой прямотой.

Александр Федорович принял вызов с похвальным достоинством.

— Да, гражданин Руднев, опасаюсь. Только совсем не потому, почему вы подумали. Если я действительно настолько ошибся в своих людях, я готов ответить за это по всей суровости революционного закона, но я не готов допустить, чтобы из-за двух мерзавцев и отступников на остальных моих товарищей легла тень недоверия. По-вашему, это бесчестно?

Руднев невесело усмехнулся.

— Боюсь, у нас с вами разные представления о чести, Александр Федорович, — сказал он. — Впрочем, должен признать, что и при старом режиме органы правопорядка не имели привычки выносить сор из избы и вопросы с паршивыми овцами в своих рядах предпочитали решать, так сказать, по-семейному. Думаю, во избежание разглашения нужно приставить к профессору лицо, которое станет ограждать его от лишних контактов, будучи при этом посвященным в суть наших подозрений. То есть нам нужно доверить нелицеприятную тайну кому-то еще, кроме нас троих. Человек этот должен быть надежным и неболтливым. Я бы предложил Строкину.

Дмитрий Николаевич и сам понимал, что, предложив Анну, лукавит против своей совести. Нет, он, конечно, ничуть не сомневался в ее верности революционным идеалам и способности молчать, но истинная причина выдвижения им кандидатуры Строкиной заключалась в том, что нахождение Анны в больнице с Верховским исключило бы возможность их с Рудневым встреч, которых Дмитрий Николаевич, надо признаться, откровенно опасался.

Горбылев думал не меньше минуты, стуча по столу карандашом и с таким ожесточением гоняя желваки, будто зубами перетирал камни.

— Хорошо, — решился он наконец. — Другого выбора у нас нет. Товарищ Строкина — человек исключительно надежный. Я лично съезжу к ней и все объясню.

На этом вопрос с профессором был закрыт, и Дмитрий Николаевич принялся рассказывать о событиях минувшей ночи. Про преследователей в автомобиле начальник особо секретного отдела так же, как и Трепалов, уже знал из доклада Строкиной, так что велел на этом не останавливаться, а вот откровения Лидии Жемчуговой потребовал пересказать максимально подробно. Опуская детали личной жизни баронессы Меллер-Закомельской, Руднев принялся рассказывать, но едва он дошел до сообщения, которое адвокат Косторецкий просил передать Балыбе, Горбылев закаменел лицом и хрипловато переспросил:

— Как вы сказали? Герцог?!

— Да, она сказала так, — подтвердил Руднев. — Вы что, Александр Федорович, знаете, кто это может быть?

Горбылев, не ответив, рванул трубку телефона.

— Маслаков? — проорал он кому-то на другом конце трескучей линии. — Кто у Петра Ивановича сегодня дежурит?.. Как никого?!. Да я тебя, Маслаков, лично расстреляю!..

Александр Федорович ударил по рычагу аппарата и тут же вызвал другой номер:

— Автомобиль! Срочно! — гаркнул он в трубку и схватил фуражку.

Глава 21

— Товарищ Горбылев, ну не мог я его приказа ослушаться!.. — Щекастый и румяный, словно с мороза, Маслаков едва не плакал. — Вы же его характер знаете! Он маузер вынул и сказал, что пристрелит и меня, и любого, кого возле дома заприметит. И пристрелил бы, ей-богу! Не терпит Петр Иванович охрану. Говорит, что она ему каторжный конвой напоминает…

Оправдания Маслакова, командира отряда спецохраны при ВЧК, понимания и уж тем более сочувствия у Горбылева не находили. Начальник особо секретного отдела только стискивал кулаки да время от времени цедил сквозь зубы:

— Заткнись, Маслаков, не то прям сейчас прибью!

Происходил этот надрывный диалог в мчавшемся от Лубянской площади по направлению к Покровскому бульвару штабном семиместном «Бюире», следом за которым ехал грузовик с вооруженными красноармейцами.

Вместе с чекистами в «Бюире» находились Руднев и Трепалов, которым Александр Федорович в нескольких отрывистых фразах объяснил, что на Покровском проживает некто Петр Иванович Лебедев, профессиональный революционер с 1879 года.

Начав свое служение делу освобождения трудового народа со швыряния самодельных бомб под ноги угнетателям, товарищ Лебедев постепенно отошел от идеологии тотального террора и ни много ни мало создал собственное течение, названное им геополитическим коммунизмом и имевшее своею целью объединить все страны Земли в единое пролетарское государство. По мнению товарища Лебедева, построение коммунизма в одной отдельно взятой стране не могло быть устойчивым и эффективным в долгосрочной перспективе.

Идеологическая платформа геополитического коммунизма большого количества сторонников не приобрела, поскольку ее понимание требовало серьезной подкованности в вопросах мировой истории и международного права, но была принята нынешними лидерами коммунистической России как достойный базис для выстраивания принципов международной политики молодой Советской республики, а сам Лебедев сделался основным консультантом наркомата иностранных дел и лично товарища Троцкого. Преисполненный уважения к идеям, а также к личным качествам и революционной одержимости товарища Лебедева Лев Давидович просил его принять пост заместителя наркома иностранных дел, но строптивый идеолог геополитического коммунизма отклонил предлагаемую ему должность, предпочитая оставаться независимым и свободным от обязательств светочем мировой революции.

Именно из-за этого гордого и своевольного характера, свойственного Петру Ивановичу еще во времена его анархистской молодости, а также вследствие благородного происхождения Лебедев еще на заре своей революционной карьеры получил псевдоним Герцог, которым величали его и сейчас, несмотря на ярую борьбу большевиков с любыми проявлениями сословного неравенства.

— Почему вы именно о Лебедеве подумали, Александр Федорович? — спросил Руднев начальника особо секретного отдела. — В криминальной среде Герцогов значительно больше, чем среди революционеров. И Балыба со своим приятелем Косторецким, очевидно, имели связи в уголовном