Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

– Вам, Серафим Иванович, виднее, имея в прошлом опыт полицейской службы.

– Да уж, приходилось разбираться с инакомыслящими и разных мастей преступниками. Однажды дело довелось распутывать. Заговорили о преступниках, так невольно вспомнился. В одном селе жил некий Фрол Туров, зажиточный крестьянин, занимался сельским ростовщичеством. Скуп во всём и вся, поискать таких, мало найдётся. Принял наёмными рабочими Головина и его жену, в семье двое деток. Хозяйство немалое, за всем ходить и трудиться следует. Условились, берёт их на срок три года без какой-либо выдачи аванса, а лишь при великой нужде давать понемногу для семейства зерна и муки. А по окончании срока выдаст им сполна заработок в полной мере и даже с превышением. Куда им деваться, согласились, не будут же дети голодать. А получат расчёт, тогда и заживут, корову купят. Отработали они все три года день и нощно, спину гнули, пришёл срок платы, наконец-то настал час! Однако денег они не поучили. Не захотел Туров выполнить обещанное. И думал, как быть? Думал, думал, не знаю, как прикидывал, но осенило его отправить главу семейства на тот свет. Да, Стефан Николаевич, такой вот коварный умысел пришёл ему в голову. В солидной глубине усадьбы стоял отдельно стоявший маленький дряхлый сарайчик. Достаточно сильному ветру дунуть на него, завалится, а пока стоял, скрипел. За день до расчёта Туров пригласил Головина в дом, угостил его водкой и наказал: уеду, мол, вечером в соседнюю деревню, забрать своих супругу и детвору, они гостюют у родственника, вернусь завтра поутру и тут же выдам полный расчёт. А ты, мил человек, сегодня до хаты своей не иди, а посторожи усадьбу вместе с моими собаками, отлучаться не вздумай. Мужик заверил: ни-ни, как наказано, так и исполню. А чтобы не скучал, – говорил ему Туров, – вот тебе штоф водки, каравай хлеба и миска солёных огурцов. Потребляй, но не напивайся до дремоты, бди! Уехал Туров, однако Головин его не дождался, не дождалась его и жена. Сгорел заживо в сарайчике, упомянутом мною.

– Вот те на, жуткую смерть по нечаянности принял, – удивился Герасимов.

– Не всё, как думаете, не по неосторожности со спичками и непотушенным табаком при нетрезвости, нет, спалили мужика умышленно.

– О как, – ещё более удивился собеседник.

– Послушайте, Стефан Николаевич, как было. Время имеется, так изложу все подробности. Утром Туров вернулся. Видит, возле усадьбы несколько крестьян стоят, среди них и жена Головина рыдает, убивается, люди судачат, а собаки на них с цепи рвутся. Сарайчик сгорел, дымком попыхивает, Головина нигде нет. Ох и ах. Люди поясняют, мол, глубокой ночью увидели пожар, кинулись кто в чём, сарайчик объят пламенем, из него слышен вопль человека, до хрипоты вопил, и стих быстро, псы лаяли злобно, не подойти – цепи длинные, а сорвутся, так порвут. Да и как было спасти, сарай сухой, горел, как порох, ладно, вблизи строений нет. Поняли: в сарайчике сгорел Головин. Вот до чего доводит глупость, оставил посторожить всего на одну ночь, а он выкрал из дому водку, уединился, напился, курил, спичку обронил – и не стало человека, – мотал головой Туров при людях. Тут же довёл сие обстоятельство в полицейское управление. Приехал я, осмотрел место происшествия, расспросил хозяев близ стоявших изб, никто ничего не знает. Туров пояснил, когда и куда уехал, когда вернулся, вошёл в дом, узрел, нет штофа водки, каравая хлеба и огурцов. Гневился на Головина, без спросу взял водку и закуску, хорошо, хоть в сарае пил, а то дом бы спалил. Сильно сокрушался, какой убыток нанёс ему Головин – добрый сарай спалил с имуществом и себя погубил и деньги сгорели с ним, расчёт ему вчера выданный за труд в три года, семью оставил без средств. Стою, беседую с ним, размышляю, в сомнения ударился. А почему сомнения возникли? А потому, как улики косвенные были мною примечены. Дрын с обгоревшим концом лежал подле бывшей двери сарая, рядом железный засов, замкнутый штырём на затворе, соседи не слышали лая злобных псов, значит, в усадьбе чужие не были, только кто-то из Туровых. Сам хозяин вряд ли, ведь люди видели его вечером уехавшим, хотя это мог сделать для алиби, и вернулся гораздо поздно, глубокой ночью и совершил страшное деяние, дабы не выплачивать деньги нанятым, коль слыл вопиющим скрягой. Но это были мои домыслы, а состоятельны ли? Головин мог действительно сгореть по своей неосторожности, но не давали мне покоя обгоревший с одного конца дрын и замкнутый засов, указывающие, что сарай был закрыт снаружи, чего Головин никак не мог сделать. Да и лукавил Туров. Со слов жителей, сарайчик старый, ветхий, отдал ли он Головину расчёт, никому не ведомо, высказывали сомнение. Туров пояснял складно, но чую, что-то не так, глаза прячет, всё мимо глядит и одно по одному: сарайчик добрый, имущества лишился, убытков – ворох, а о мужике ни слова жалости. Решил взять его на мушку, как себя поведёт? Усадил против себя, говорю: давай, Туров, бери бумагу, ручку и пиши, как было. Он очи вскинул и молвил: так раскрыл обо всём. Нет, говорю ему, пиши как истинно было. Глаза забегали, заморгал. Ага, думаю, зацепил, знать, не чисто. Далее выдаю ему: видели тебя, как ты поздней ночью вернулся, вывел пьяного Головина из дому и завёл его в сарай, оставил его там, дверь на засов и подпёр дрыном, со всех сторон подложил сена, поджёг и был таков. Рот открыл, глазами хлопает, руками замахал: грязный навет, выдумки! Уехал я, а его сторожить оставил… Супруга и родственники – свидетели и соседи их тамошние подтвердят. Клевета всё это, оговор. И крестится, пот со лба утирает. Я ему: и не клевета вовсе, люди видели из окон своих и со дворов, до поры молчали, боялись гнева твоего, чем обернётся. Позднее время было, ночь глухая, однако не спали и видели. Аж четверо свидетелей имеются и каждый слово в слово трактуют. Свесил Туров голову, трясётся, руки ломает, но тут его как кто шилом в бок ткнул, взывать начал: денег дам, много дам, меха знатные выложу, не доведи, господин следователь, до суда, разверни дело, не обнародуй, всё одно Головин – это голытьба, что с него проку, был и не был, кто о нём вспомнит? Надавил на него, во всём признался. Оставив Головина в своём доме, он действительно выехал, но вернулся спустя четыре часа, далеко за полночь, чему Головин удивился. Был он выпивши, но на ногах стоял не шатаясь, Какой же мужик от