Человек-паук - Питер Дэвид

– Но избави нас...

– Договаривай! – взвыл Зелёный Гоблин. – Заканчивай!

Мэй схватилась за грудь, не понимая, что имел в виду Гоблин, если только монстр не имел в виду её пребывание на Земле. Но потом она поняла и в ужасе закричала:

– ...избави нас от зла!

И вдруг почувствовала, как тяжёлые тиски сдавили ей грудь, лишая дыхания, самой жизни. Её спина выгнулась дугой, напряглась, а затем она обмякла, словно мешок с рисом. Её глаза закрылись, голова склонилась набок, и последнее, что она услышала, когда темнота поглощала её, было: «Аминь, сестра!», сопровождаемое безумным и очень самодовольным хихиканьем.

Жёлтые глаза

Питер бежал по больничному коридору вне себя от беспокойства. Медсёстры и санитары разбегались в сторону, освобождая ему дорогу. Он чуть не столкнулся со стариком, который как раз выходил из своей палаты, неся капельницу на подставке на колёсиках. Но Питер с лёгкостью обогнул его, да так быстро, что пожилой пациент даже не успел понять, прошёл ли кто-то мимо него только что или нет.

Паркер дошёл до последней палаты справа, нырнул внутрь и остановился как вкопанный. Несмотря на то, что он находился в больничной палате, несмотря на то, что обученный медицинский персонал трудился с остервенением рабочих пчёл, изо всех сил старающихся угодить королеве, всё, что он мог сделать, это мысленно вернуться к тому ужасному моменту, который стал последним для дяди Бена.

Господи, не дай ей умереть... Это было бы всё равно, что дважды осиротеть...

Если Бог действовал руками врачей, значит, Он работал сверхурочно. Мэй Паркер лежала на больничной койке, подключённая к такому количеству аппаратов, что казалось, её вот-вот запустят на орбиту. Её лицо было мертвенно-бледным, и хотя глаза были широко открыты, Питеру было непонятно, понимает ли она реальность происходящего. Как ему сказали, сильное потрясение спровоцировало приступ. Но обстоятельства, при которых Мэй упала в обморок, были ужасно расплывчатыми, и именно отсутствие информации грозило довести его до крайности.

– Тётя Мэй! – позвал Питер.

Сначала ему показалось, что она не собирается отвечать. Но потом её взгляд сфокусировался на нём, и он так обрадовался, что его сердце, образно говоря, ёкнуло. К сожалению, сердце тёти Мэй тоже ёкнуло, но это было скорее в буквальном смысле, и она начала биться в конвульсиях.

– Что случилось?! С ней всё будет в порядке?! – закричал Питер.

– Сэр, пожалуйста! – приказным голосом произнесла одна из медсестёр. – Дайте врачам работать!

Питер направился было к своей тёте, но медсестра, полная женщина, для которой комфорт у постели больного было тем же, чем ветер для безопасности полётов, взяла его за локоть и подтолкнула к двери. Естественно, Питер мог бы поднять её над головой, отбросить в сторону, словно пляжный мяч, если бы захотел. Но вместо этого, сосредоточив всё своё внимание на лице тёти Мэй, Питер позволил вывести себя из палаты, постоянно оглядываясь через плечо, чтобы бросить на неё последний взгляд. И тогда он услышал, как она вскрикнула:

– Эти глаза... эти жуткие жёлтые глаза!

Эти слова ничего не значили для врачей и медсестёр, которые пытались её успокоить. Они, несомненно, решили, что у неё какое-то наваждение, лихорадочный и страшный кошмар.

Но не для Питера...

Сначала его разум просто отключился, услышав эти слова и не осознавая их до конца.

И тут он вспомнил лицо Зелёного Гоблина.

В его воображении лицо Гоблина, с пылающими жёлтыми глазами, полными ненависти, находилось на вертикальной костяшке домино. Домино слегка покачнулось, а потом упало... и ударилось о другое домино с лицом тёти Мэй, которое ударилось о последнее домино с лицом Питера. Но на нём также было лицо Человека-паука. Оно было расколото прямо посередине, вертикально, и оно колебалось, опрокидываясь, падая, падая, пока истерический смех Гоблина разносился по воздуху...

– Гоблин... – прошептал Питер, стоя в больничном коридоре.

Вокруг него в палатах лежали люди с трубками, подсоединёнными ко всем возможным частям тела, и боролись за свою жизнь. И хотя жизнь Питера была в смертельной опасности, он продолжал стоять там.

– Он знает... Господи... он знает, кто я...

Паркет бросился по коридору и помчался вверх по лестнице, перепрыгивая через каждую ступеньку. Он выскочил на крышу больницы и, когда на него хлынул дождь, издал такой крик смертельного ужаса, какого никогда раньше не издавал.

Дорогие мама и папа!

Все мои попытки загладить вину за то, что я подвёл дядю Бена, привели к тому, что теперь в опасности не только моя собственная жизнь... которой я постоянно рисковал... ...но и жизнь женщины, которая совершила смертный грех, полюбив меня.

Я ничего не изменил к лучшему. Я сделал только хуже, чем было.

Мне кажется, что я наблюдаю за происходящим со стороны, словно я нахожусь вне своего тела, и вся моя жизнь вот-вот рухнет.

Что же мне делать? Господи, что же мне делать?

Питер принёс фотографию, чтобы поставить у кровати Мэй: прекрасный снимок юного Питера с улыбающимися дядей Беном и тётей Мэй, стоящими по обе стороны от него.

А сам Питер сидел в палате, словно статуя. Он мог сидеть так часами и даже днями. Он часто читал в книгах фразу "время потеряло всякий смысл" и тому подобное, но до сих пор это определение ничего для него не значило. Он знал, что сейчас ночь, поскольку видел это, взглянув в окно. Он знал, что находится здесь уже несколько дней подряд. Он действительно не обращал внимания ни на что.

На крыше он промок под дождём, но успел обсохнуть.

Питер смотрел на фотографию, которую принёс. Дядя Бен погиб из-за него. Тётя Мэй госпитализирована, находится в смертельной опасности из-за него. Этот странный "дар", который он получил, имел слишком высокую цену, как ему казалось.

Питер наклонился вперёд и поцеловал в лоб тётю Мэй, сдерживая слёзы.

– Прости меня, – прошептал он.

Питер принёс с собой учебники, чтобы не отставать в учёбе, но они просто лежали в рюкзаке у его ног. Он знал, что рано или поздно доберётся до них, но сейчас он боялся отвести взгляд от тёти Мэй, опасаясь, что она каким-то образом ускользнёт в небытие, пока он отвлечётся хоть на мгновение. В конце рабочего дня медсестра, заведовавшая отделением, попыталась заставить его уйти.