Человек-паук - Питер Дэвид

– Я не могу! – Озборн уже бормотал что-то невнятное, говоря всё, что приходило на ум. – Я был этому мальчику как отец. Он хороший сын...

– Именно этого он и добивался! – прорычала маска, явно презирая Озборна. Теперь Озборн дрожал всем телом, его рубашка промокла насквозь от пота, нижняя челюсть судорожно подёргивалась. – Он пришёл к тебе, жадный, коварный маленький сиротка с открытым ртом...

– Пришёл, – медленно признал Озборн, словно в его голове складывались кусочки головоломки.

– Задел твои сердечные чувства, словно настоящий мастер. Проник в твоё сердце, не оставив места для Гарри, твоего собственного сына и наследника...

Конечно. Конечно! Как он мог быть настолько глуп, чтобы не заметить этого?

– Это правда... Господи...

– И теперь, – продолжал Гоблин, переходя к эмоциональному завершению, – после всего, что ты сделал для Питера Паркера, после всего, чему ты его научил, вот как он отплатил тебе?

Долгие годы чувства вины навалились на Озборна, когда он воскликнул:

– Что я сделал с Гарри?! Что я сделал со своим собственным сыном!

– Предательство не должно поощряться... Паркеру нужно преподать урок...

Озборн приподнялся, опираясь на локоть. В своём слабоумии он не находил ничего странного в том, что ему приходится вести беседу с маской.

– Что же мне делать? – твёрдо спросил он.

– Преподай ему урок в вопросах потери и боли. Заставь его страдать, заставь его желать смерти...

– Да!

– А потом исполни его желание!

– Но как? – спросил Озборн.

– Хитрый воин не атакует ни тело, ни разум.

Озборн мгновенно пришёл в ярость. В этот момент ему не нужны были загадочные намёки. Ему требовалось чёткое руководство.

– Скажи мне, как! – буквально взревел он.

Маска на мгновение замолчала, а когда заговорила снова, то сказала:

– Сердце, Озборн... Сначала мы атакуем его сердце.

Мать Бена Паркера ненавидела её.

«Я должна была сказать ей правду», подумала тётя Мэй, готовясь ко сну. Она делала это так же тщательно, с тем же самым распорядком, которому придерживалась уже более полувека. Это было настолько вбито в неё, что она не придавала этому значения, потому что её мысли были где-то далеко, сосредоточенные на бедной, убитой горем Мэри Джейн Уотсон.

Взбивая подушку в третий раз, а не во второй, и откидывая простыню ровно на полметра, чтобы без труда забраться в постель, она слегка поёжилась в своей фланелевой пижаме. Был четверг, именно четверг, а не пятница, поэтому была именно фланелевая пижама. И Мэй вспомнила тот день, много лет назад, когда жизнерадостный Бенджамин Паркер привёл домой испуганную девушку по имени Мэй Рейли, чтобы познакомить её со своими родителями. Отец Бена был равнодушен, а его мать была настроена крайне резко, критикуя всё: начиная от одежды и заканчивая её прической и её интересом к Бену. Мэй пыталась вынести всё это, но, в конце концов, не выдержала и сбежала из дома уверенная, что больше никогда не увидит Бена Паркера.

Понятно, что из этого ничего не вышло, но она жалела, что не догадалась рассказать эту историю Мэри Джейн. Конечно, сегодняшний вечер был катастрофой, а поведение Нормана Озборна было просто отвратительным. Но многие отношения сталкивались с подобными трудностями и всё равно умудрялись оставаться на плаву.

Мысли о Бене, как всегда, вызывали у неё меланхолию. Мэй дотронулась до его фотографии в рамке, стоявшей на прикроватной тумбочке. Рядом с ней стоял телефонный автоответчик. Голос Бена всё ещё был записан на автоответчик. Все эти месяцы, как его не стало, Мэй никак не могла найти в себе силы переписать его. Время от времени она проигрывала сообщение, с тоской глядя на фотографию. «Привет, мы не можем ответить на ваш звонок», как бы "говорил" его голос, и Мэй тяжело вздыхала каждый раз и мечтала, чтобы он был рядом... или чтобы она была рядом с ним.

Но не было смысла зацикливаться на таких вещах.

Милостивый Господь решил, что ей суждено ещё какое-то время остаться здесь, вот и всё, и если Он склонен раскрыть Свой замысел в этих, казалось бы, непростых делах, то Он так и сделает. А пока что она будет просто разбираться с тем, что ей выпало на долю.

Мэй опустилась на колени рядом с кроватью и тихо застонала, когда колени захрустели под ней. Проклятый артрит усиливался. О, эта юношеская гибкость мышц, которой она когда-то обладала. Она чувствовала, что у неё молодой ум. Что за извращённость владеть таким столь юным умом, заключённым в такую старую и ограниченную оболочку?

Такой извращённый ум, который насильно отнял у неё Бена самым несвоевременным способом. Затем Мэй решила, что дальнейшие размышления на эту тему, несомненно, будут богохульством, и не стала их развивать. Вместо этого она опёрлась локтями о кровать, сложила руки на груди и закрыла глаза.

– Отче наш, сущий на небесах, – произнесла она с лёгкостью, выработанной долгой практикой. – Да святится имя Твоё. Да прийдёт Царствие Твоё, да будет воля Твоя и на земле, и на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день, и прости нам наши прегрешения, как и мы прощаем тех, кто грешит против нас. Не введи нас во искушение, но избави нас...

В этот момент стена за её спиной взорвалась. На долю секунды Мэй показалось, что она вернулась во Вторую мировую войну, снова стала полевой медсестрой в том безрассудном, безумном предприятии, о котором она никогда не рассказывала Питеру, чтобы он не счёл это карт-бланшем и не наделал сам глупостей. Она подумала, что её обстреливают немцы или что-то в этом роде. Она упала на пол, над её головой пролетели осколки стекла и штукатурки, но потом ей удалось собраться с мыслями.

Она повернулась к источнику безумного появления и была в шоке. Неподалёку, издавая рёв турбинных двигателей, парило то жуткое существо, которое газеты окрестили Зелёным Гоблином. Мэй вытащила из своих волос осколки стекла и в замешательстве уставилась на безумца в костюме, который заглядывал в дыру, которую он только что проделал.

Зелёный пар вырывался из его глайдера, заполняя комнату. Затем его лицо, казалось, вдруг стало расширяться и расширяться, пока не исказилось до невозможности и не заполнило всю комнату, протянувшись от одного края до другого. Его жёлтые глаза сверкали в относительном полумраке спальни. Он издал громкий безумный