Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

В 1720 г. Браунштейн взялся строить неподалеку от Эрмитажа другой дворец – «Палатки между прудов», или Марли. Это название, как и сама идея такого дворца, было заимствовано царем в поразившем его воображение Версале. Даже отправляясь в Персидский поход, Петр помнил о Марли. В июле 1722 г. из Астрахани кабинет-секретарь Петра А. В. Макаров писал Сенявину, что государь приказал «чтоб вы в Петергофе в маленьком доме, которой делаетца у малых прудов, убрали одну полатку чинаровым деревом» – видно, Петр где-то увидел чинаровые панели, и они ему понравились[819]. В феврале 1721 г. Браунштейн жаловался на плохую работу подрядчиков-строителей, но уже в октябре 1722 г. докладывал о начавшихся отделочных работах в Марли: «О деле железных решеток в Питергоф к малым по латкам, которые между прудов»[820]. В 1724 г. по указу Петра в пруды напустили рыбу и предписано было «сделать колокольчик и подвесить у палат, и приучить ее звоном хлеб есть»[821]. Эта традиция шла, по-видимому, еще от прудов Измайлова, в которых также рыба была приучена выплывать «на жор» по звону колокольчика. Говорили, что там водились щуки, в жабрах которых висели золотые кольца времен Ивана Грозного. Московская традиция перекочевала в Петергоф и прижилась там.

Хитрость мастерства

Но вернемся к петровским временам. В своем дневнике 8 августа 1721 г. Берхгольц записал, что ездил вместе с другими в Ропшу, где «царь и знатнейшие русские вельможи собственноручно открыли работы и при том так, что Его величество прежде всех приложил к земле заступ»[822]. Событие было действительно важнейшее. С самого первого дня Петергофа проблема воды для каскадов и фонтанов казалась неразрешимой. С ней не справился даже Леблон и другие знатоки фонтанного дела. Леблон не предложил ничего лучшего, как «зделать ветреную мельницу и машину конскую для поднятия воды из двух колодезей», а также создать систему накопительных прудов[823]. Но это не решало проблемы водоснабжения фонтанов – мы знаем это уже по Летнему саду. Наконец в 1720 г. Петр и его инженеры (среди них был заметен выучившийся за границей гидравлик Василий Туволков), после долгих поисков, нашли способ обеспечить петергофские фонтаны водой. Был проложен канал самотечного водовода с Ропшинских высот, начинавшийся с территории имения канцлера Г. И. Головкина. Канал выкопали за год, и Берхгольц присутствовал при его открытии 8 августа. После торжественной церемонии хозяин имения обильно угощал гостей. Петр на заре встал и поспешил домой – в Петергоф. Неизвестно, опередил ли он воду, – 9 августа она должна была добежать до Петергофа и ударить тугими струями первых фонтанов и водометов. Нет, пропустить такое событие царь не мог!

Как ни прекрасен Петергоф во все времена года, особенно потрясает он тогда, когда оживают фонтаны. Движение воды в небе, на земле, над головой, под ногами, ее непрерывное сверкание, неумолчный шум, грохот, шепот, шелест – как будто вокруг спешат, суетятся, лопочут сотни живых, добрых, хлопотливых существ. Конечно, в пристрастии Петра к фонтанам было много от его любви к воде, к ее движению. Но и не только это. Ему было важно с помощью знаний и труда подчинить стихию воды человеку и, торжествуя, любоваться, как «хитрость мастерства, преодолев природу… принуждает вверхь скакать высоко воду, хотя ей тягость вниз и жидкость течь велит» (слова М. В. Ломоносова). Леблон предложил Петру так называемый Водяной план – создать «сады фонтанов», то есть целую систему водометов, фонтанов и каскадов. И план этот Петр одобрил. Но Леблон умер, и фонтаны продолжил строить итальянский архитектор Н. Микетти. Началась «борьба» французской и итальянской школ фонтанного искусства. Во главе одной стояли Жерар и Поль Суалем, а во главе другой – Джованни и Джулиано Бараттини. Больше всех выиграл от этой «борьбы» Петергоф, в чем мы теперь и убеждаемся, глядя, как в партерах, по сторонам Большого каскада, мощно и высоко бьют два «водяных столба толщиною в руку» (как писал французский дипломат Ж. Ж. Кампредон). Это Большие фонтаны, или «Чаши». Западный, «Итальянский», так же прекрасен, как и его восточный сосед – «Французский». Возможно, один из них 8 июля 1721 г. испытывал сам Петр. Он вообще был главным строителем, душой дела. Именно Петр ввел в русскую речь само слово «фонтан». Написанные им инструкции «Что надлежит делать и доделать в Петергофе» и другие распоряжения свидетельствуют о том, что царь помнил все и знал мельчайшие детали стройки, в том числе и дела по фонтанам и каскадам.

К 1723 г. многое из задуманного государем в Петергофе было закончено или достраивалось. Появились дворцы, Верхний сад и Нижний парк, Большой каскад, множество водометов, павильоны, трельяжи. На 16 больших фонтанах и двух каскадах красовались бюсты, статуи, вазы из дерева, свинца, многие были позолочены. 13–15 августа 1723 г. Петр устроил в Петергофе роскошный прием иностранным дипломатам. Сделано это было с умыслом – император хотел показать всему миру свои успехи. Гости только что присутствовали в Кронштадте при торжественной и символической «встрече» русского флота со знаменитым Ботиком Петра. Оттуда на яхтах они приплыли в Петергоф. Берхгольц писал: «Мы вошли в прекрасный большой канал, протекающий прямо перед дворцом. Канал этот занимает в длину полверсты и так широк, что в нем могут стоять рядом три буера»[824]. Он отметил, что по каналу можно было войти на яхтах в большой ковш – бассейн под самой горой, и уже пешком подняться наверх по деревянным лестницам. Вдоль берегов канала встали 115 яхт и буеров, разукрашенные флагами и вымпелами.

Зрелище прекрасной морской резиденции восхитило гостей. Петр сам водил иностранных дипломатов по Петергофу, показывая все постройки, фонтаны и рассказывая о них. Это была первая в истории Петергофа экскурсия. В Больших палатах, в самом большом зале (тогда он назывался «Итальянским салоном») были поставлены столы для гостей. Их угощали, играла музыка. Самого царя на пиру не было, и от имени хозяина иностранцев принимал (или, как тогда говорили, «трактовал») вице-канцлер Петр Шафиров. Петр же с Екатериной и ближним окружением удалились в любимый Монплезир, где они и обедали.

Строительство рая

Разбить регулярный парк в совершенно дикой местности, придать ему черты земного рая было делом трудным, а в столь короткий срок – вообще невыполнимым. Но Петр не жалел для этого ни средств, ни людей. Архитекторы Браунштейн, потом Леблон, Микетти, Земцов работали над планировкой и сооружениями Верхнего сада и Нижнего парка не меньше, чем над дворцами Петергофа. Устройством парков занимались заморские садовники. В 1717 г. был нанят французский садовник Андре Годдо и тотчас был «определен к садам», для работы в Петергофе и Стрельне[825]. Но все-таки главным петергофским садовником стал Леонард фон Гарнифельд, который долгие годы трудился в Петергофе и знал каждый его уголок. Он имел много русских учеников, которых учил тщательно и систематически. Сохранилось его требование в Канцелярию от строений о присылке букварей для неграмотных учеников – без грамоты садового дела не изучишь[826].

Тысячи строителей производили трудоемкие работы такого масштаба и такой сложности, что порой они кажутся подвластными только современной технике. Здесь трудились пригнанные из губерний партии работных, вольные подрядные бригады, арестанты, каторжники, пленные шведы, гарнизонные солдаты. Сначала они рубили деревья, кусты, корчевали пни, выкапывали камни, порохом рвали каменные «хрящи», выравнивали почву, засыпали болота, копали пруды, версты канав и стоков, а также тысячи ям для деревьев и кустов. Потом сюда везли в изобилии строительные материалы: камень плитный и битый, песок, глину, строевой лес. На строительство фонтанов и каскадов Микетти в 1721 г. потребовал более 100 тысяч штук голландского белого и красного кирпича. В самой Голландии заказывали черный и белый камень для каскадов, мраморные плиты.