Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

кишки и говорит: «Мы, лишенные этой сладкой жизни и отнятые от груди, вырваны злой смертью и положены в темную могилу» [767] . Вот и стоит задумавшийся над сим противоречием какой-нибудь петровский юноша, пока к нему не подойдет за милостыней живущий при Кунсткамере монстр Фома Игнатьев. Он – из иркутских крестьян, прислан в Кунсткамеру согласно указу от 13 февраля 1718 г. о доставке в столицу уродов, за что полагалась награда: за живых по 100 руб., за мертвых – по 15 руб. Фома был ростом 1 аршин 12 вершков (126 см), имел по восемь пальцев на ногах и руках, но ловко хватал предметы и монеты своими клешнями. Другой из монстров мог спустить штаны и показать полное отсутствие половых органов, вместо которых у него виднелся некий нарост, похожий на коровье вымя. Как писал современник, «все это до того отвратительно, что многие вовсе не могут видеть бедняка» [768] . Возможно, речь шла о недоросле Якове Кузнецове, в 1720 г. присланном в Кунсткамеру, у которого «тайного уда нет и моча не держитца». Было предписано Якова «кормить и заставить что-нибудь работать, дабы без дела не был» [769].

Кунсткамера, давшая название всему зданию, составляла только часть его, другие части занимали Библиотека, Анатомический театр. Последний был для России невероятным явлением. Современному человеку трудно представить себя в таком театре. Публика собирается в зале, который напоминает арену маленького цирка. Звучит музыка (вроде увертюры), зрители шелестят программками. Вот в проходе, на самом дне арены, появляется величественный «оператор» в кожаном фартуке. Шум стихает, пол раздвигается, и наверх начинает медленно подниматься обширный стол, на котором лежит труп крупного мужчины. Оператор берет в руки блестящую пилу или ножницы, зрители с любопытством вытягивают шеи: начинается сопровождаемый пояснениями сеанс демонстрации человеческих органов… При этом профессор, как пишет бывший на такой же лекции в Голландии Б. И. Куракин, давал «всем осматривать и руками ощуповать, а то все тело было в спиртусах налито для того, чтобы духу не было смрадного. И тут видел, как кожа человеческая вельми толста… И весь тот человек был облублен кожею, только сало или жир с мясом, а кожа вся снята…» [770] Достаточно, мы спешим!

На строительстве Кунсткамеры «сломали зубы» несколько архитекторов. Проект здания разработал Г. И. Маттарнови и приступил к строительству, но в ноябре 1719 г. умер, успев только вывести фундамент и начать кладку стен. Дело покойного продолжил Н. Гербель, но без любви – проект был для него чужой, да и своих дел хватало (он строил одновременно дом Ягужинского, Партикулярную верфь, Конюшенный двор, Исаакиевскую церковь и др.). Неудивительно, что в 1721 г. в Городовой канцелярии было отмечено, что определенный к тому строительству главным архитектором Гербель «к тому строению не бывает и оного не надсматривает, от чего оному строению чинитца остановка»[771].

Петр был явно раздражен затяжкой строительства, и распорядитель работ полковник Илья Лутковский сообщал Ульяну Сенявину, что государь «изволит говорить: для чего библиотека и куншткамор не доделываетца каменною и прочею работою?». Работа возобновилась, и 6 августа 1723 г. Лутковский доложил Сенявину, что «у строения Библиотеки и Куншт-каморы башню кирпичом… начали»[772]. Однако вскоре выяснилось, что возникли серьезные проблемы. В июле 1724 г. Ульян Сенявин «будучи… у строения Куншт-каморы и Библиотеки и усмотрел, что в Куншткаморе каменным строением начали два столба и свод рушитца». Это было крайне неприятно: по-видимому, грунт оказался слабым и здание дало трещину. Для совещания на месте он призвал архитекторов Доменико Трезини, Киавери, Гербеля, ван Свитена, Ферстера, чтобы они «с общаго совету предложили, каким образом те столбы и своды можно укрепить и глобус как в том месте поставить»[773].

В мае 1725 г. Сенявин издал специальный указ, требуя «поспешать достройкою… Куншт каморы, которой дом делаетца на Васильевском острову». По-видимому, к этому времени основу Кунсткамеры укрепили и в 1725 г. уже доделывали башню[774]. Внешним оформлением и внутренним убранством долго занимались Киавери, Земцов и И. Я. Шумахер – брат правителя Академической канцелярии. Деревянный купол на Кунсткамере был поставлен только в 1729 г.[775]

С момента начала строительства Кунсткамеры Петр решил, что здесь, на Васильевском, будет центр русской науки. В феврале 1724 г. Петр распорядился отписать на Академию наук бывший дворец царицы Прасковьи Федоровны (стоял на месте нынешнего Зоологического музея) и «оной дом достроить»[776].

Портрет на фоне города. Царица Прасковья Федоровна, или Зеркало смерти

Поздней осенью 1723 г. в столице состоялись первые настоящие царские похороны – торжественные и долгие. Хоронили царицу Прасковью Федоровну. Это была последняя русская царица XVII в. В 20 лет ее – настоящую русскую красавицу из знатного рода Салтыковых, статную, с длинной русой косой и здоровым румянцем во всю щеку – выдали замуж за старшего брата Петра I, царя Ивана Алексеевича – человека слабоумного. Произошло это в 1684 г. Когда Иван в 1696 г. умер, Прасковья осталась с тремя дочерьми: Екатериной, Анной и Прасковьей. Они жили в загородном дворце Измайлово у тихих прудов, среди цветущих вишневых садов. Между тем вокруг кипела жизнь – Петр строил новую Россию. В 1708 г. перемены добрались и до тихого убежища Прасковьи. Петр приказал вдовствующей царице с дочерьми перебираться в Петербург, где поселил их в холодном, неуютном доме на Песках. Прасковья покорилась воле царя без слов. Внешне недалекая и простоватая, царица была умна и осторожна, сторонилась интриг и заговоров. Поэтому Петр дружески относился к Прасковье.

Из трех дочерей Прасковья больше всех любила старшую, Екатерину, которую ласково называла «Катюшка-свет», – веселую, толстую, разбитную хохотушку. Долгие годы Катюшка провела в Мекленбурге, замужем за герцогом Карлом Леопольдом. Брак этот был несчастлив, муж держал Катюшку в черном теле. Дошедшие до нас письма Прасковьи к дочери пронизаны трогательным сочувствием, нежным теплом и тоской, которая еще больше усилилась после рождения у Катюшки дочери, Анны Леопольдовны. «Да посылаю тебе, свет мой, гостинцы, – пишет царица трехлетней внучке, – кафтанец теплый для того, чтоб тебе тепленько ко мне ехать… Да посылаю тебе свои глаза старые (тут в письме по-детски нарисованы два глаза. – Е. А.), чуть видят свет, бабушка твоя старенькая, хочет тебя, внучку маленькую, видеть… хочетца, хочетца… видеть тебя маленькую и подружитца с табою – старая с малым очень дружно живут». Потом Прасковья тяжело заболела. И тут, всегда покорная воле Петра, она взбунтовалась и вынудила царя вызвать Катюшку в Россию.

Встреча с дочерью и внучкой стала последней радостью умирающей царицы. Перед самым концом она попросила зеркало и долго-долго всматривалась в свое лицо, пытаясь, может быть, разглядеть неуловимые черточки приближающейся смерти. Подчиниться воле царя и переселиться в новый дом на Стрелке Васильевского острова она не успела – дом не был еще построен. Прасковью похоронили в Александро-Невском монастыре. Через десять лет умерла и Катюшка. Еще через десять лет в заточении скончалась и Анна Леопольдовна. Но судьба была добра к ним: в конце концов эти три женщины, так нежно любившие друг друга и разлученные смертью, соединились навек – они лежат в одной могиле, под полом Благовещенской церкви Александро-Невского монастыря.

Завершенный к 1724 г. дворец передали сначала под жилье мастерам Канцелярии от строений, а потом – Петербургской академии наук. Он так и назывался (в отличие от Кунсткамеры): «Академия, что прежде назывались палаты царицы Прасковьи Федоровны»[777]. Во дворце разместились Канцелярия, мастерские, типография, академический университет, здесь же жили студиозы. В 1726 г., когда Академия была уже открыта, последовал указ Екатерины I, переданный Меншиковым: «Велено ис построенных в прошедших годех на Васильевском острову во Францужеских улицах старые домы переносить и ставить на том же острову позади Библиотеки и Куншт-каморы и Окадемии, где жить господам