Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

девицы с длинными и пышными волосами, но гладким, как бильярдный шар, затылком. Если хочешь быть счастливым, нужно ловко схватить Фортуну за кудри. Промедлил – и рука скользит по лысому затылку, уже не догонишь Фортуну, не изменишь судьбу, Меншиков всегда был проворен и ловко ухватывал свою удачу. Но этого оказалось мало. Держа удачу в руке, нельзя зевать и успокаиваться, а тем более болеть. Власть любит только здоровых. А Меншиков расхворался и лишь на месяц отпустил от себя императора. И все – Фортуна сбежала от своего любимца, последовал указ, продиктованный мальчику-императору недругами светлейшего, и вскоре Меншиков отправился, как говорили уже тогда, считать березки по Сибирскому тракту.

И сразу же у светлейшего отобрали все его звонкие титулы, ордена, описали все бриллианты. Уже на дороге в Сибирь убогую повозку ссыльного нагнал курьер и устроил Меншикову унизительный обыск, отобрал у богатейшего еще вчера вельможи запасные штопаные чулки, ночной колпак да кошелек с 59 копейками. Меншиков не сопротивлялся – он сам безжалостно топтал людей без счета и знал повадки властителей. Взлетев когда-то из грязи в князи, он, совершив круговорот, снова оказался в грязи и вскоре, всеми забытый, умер в сибирской ссылке.

Два долгостроя на набережной

К концу 1710‑х гг., как мы помним, Петр отказался от котлинского проекта и решил перенести центр города на Васильевский, были изданы указы о переселении петербуржцев на остров, строительстве здесь кварталов домов. Мельницы на Стрелке теперь оказались совсем некстати, и их начали переносить на левый берег Мойки[758]. На Васильевский постепенно стала перебираться и власть. После пожара 1715 г. с Городовой стороны сюда перевели губернскую канцелярию. Теперь генерал-губернатор Меншиков мог ходить в нее пешком, что он и сделал в первый рабочий день 1716 г., 7 января[759]. Потом на Васильевском задумали разместить новые учреждения – коллегии. О том, как забивали сваи под здание Двенадцати коллегий, сказано раньше – под некоторыми из коллегий оказалось попросту болото, которое с большими трудностями пришлось засыпать землей и камнями. Первоначальный проект сделал Доменико Трезини, в 1722 г. состоялась закладка. Вся площадь здания была разбита на 12 участков. Начиная от Невы участки застраивались таким образом: 1 – Аудиенц-камора (зал торжественных приемов), 2 – Сенат, 3 – Коллегия иностранных дел, 4 – Военная, 5 – Адмиралтейская, 6 – Юстиц-, 7 – Камер- и Штатсконтор, 8 – Коммерц-, 9 – Берг-, 10 – Мануфактур-коллегия, 11 – Главный магистрат, 12 – Синод. Число коллегий в ходе государственной реформы и непрерывных реорганизаций часто менялось. Сначала коллегий было 9 (в 1720 г.), потом их стало 12 (именно в 1722 г.), затем, в 1723 г., их было 11, в 1725‑м – 12, в 1727 г. – 9 и т. д.[760] В 1724 г. известны такие части здания: Аудиэнц-камера, Сенат, Коллегия иностранных дел, Военная, Адмиралтейская, Юстиц-, Камер-, Коммерц-, Берг-, Мануфактур-коллегия, Главный магистрат, Вотчинная коллегия. Всего 12 частей[761].

В начале возведения здания Двенадцати коллегий был принят раздельный принцип стройки: каждая коллегия строилась своими силами, и, несмотря на общее руководство со стороны Трезини, это существенно замедлило окончание всего дела. Кроме того, в 1724 г. Петру почему-то проект Трезини разонравился, в феврале он поручил работу Т. Швертфегеру[762], строившему Александро-Невский монастырь, а потом провели архитектурный конкурс на проект завершения здания. Участвовали в нем кроме Д. Трезини Т. Швертфегер и Б. Ф. Растрелли, однако Петр умер, и достройку вел дальше Трезини. Но и он не дожил до окончания здания. Только в 1734 г. Джузеппе Трезини закончил здание, хотя и после этого еще семь лет достраивал галерею вдоль западного фасада. Словом, долгострой продолжался 19 лет! Но учреждения начали въезжать в здание уже в середине 1720‑х гг., согласно надписи на плане Васильевского острова Майера (1738), Адмиралтейская коллегия переехала туда в 1724 г. До этого известно, что был объявлен подряд на изготовление изразцовых печей в «полату, где будет Адмиралтейская коллегия»[763].

В истории этого самого длинного в России сооружения (только его коридор – более 400 м) есть любопытная деталь, на которую обратила внимание М. В. Иогансен. Перелом крыши каждой из двенадцати коллегий не соответствует поперечным капитальным стенам самих коллегий[764]. Иначе говоря, смысла в соединении всех этих самостоятельных зданий именно в виде длинного сооружения не было никакого, кроме, пожалуй, исторического. Дело в том, что новое здание повторяло в плане здание «мазанковых канцелярий» на Троицкой площади, которое, в свою очередь, воспроизводило схему устройства здания приказов в Кремле: длинный ряд самостоятельных палат, сплоченно стоявших торец к торцу. Но если в Москве эта длинная «колбаса» возникла сама собой (по мере надобности, при образовании нового приказа, к торцу уже стоящего приказа пристраивался новый и т. д.), то в Петербурге ни «мазанковые канцелярии», ни коллегии таким же образом размещать не было никакой необходимости: известно, что государственные учреждения строили и в виде каре, и «покоем», и в несколько рядов. В таком формальном, слепом следовании московским традициям – один из любопытных аспектов петровской эпохи преобразований. По-видимому, как представлял себе государь центральные учреждения в виде длинной кремлевской «колбасы», так Трезини ему и планировал, не вникая в смысл того, что от него требуют.

Стоявшее поблизости здание Кунсткамеры строилось тоже долго. Заложили его в 1718 г. по проекту И. Маттарнови[765], а окончательно завершили в 1734 г., то есть через 16 лет! Правда, уже в 1727–1728 гг. здание было готово настолько, что в него смогли переехать из Кикиных палат коллекции музея и библиотека. Это сооружение получилось необычайным для Петербурга, ни на что не похожим…

Отступление. «Куриозитас», сиречь Любознательность

Удивительное здание отвечало необычайности самой идеи его создателя. Намереваясь основать Академию, Петр уже заранее задумал построить для нее особое здание, в котором бы под одной крышей объединилась вся тогдашняя наука, он создавал храм знаний и редкостей – как тогда говорили, «Дом Соломона», по имени мудрейшего из библейских царей. В науке распространено мнение, что на Маттарнови, воплотившего замысел Петра, оказал сильное влияние его учитель, выдающийся прусский архитектор А. Шлютер – автор музейных зданий в Берлине [766].

Сердцевиной здания, как и всей Академии, был универсальный музей – Кунсткамера. С самого начала в основу его коллекции было положено познавательное, исследовательское начало, присущее голландской системе коллекционирования, основанной на постижении мира. Недаром среди скульптур Земцова, украшавших здание, были такие: «Ингениум» («Дарование), «Мемория» («Память»), «Адмирация» («Удивление»), «Дилигенция» («Внимание»), «Сапиенция» («Мудрость»), «Куриозитас» («Любознательность»), «Сциенция» («Наука»). В окружении таких суровых дам попробуй, студиоз, подремать среди банок с уродами!

Основу Кунсткамеры составляли купленные Петром в Голландии собрания зоологических экспонатов Альберта Себы и анатомическая коллекция Фредерика Рюйша. В самой системе коллекционирования и хранения экспонатов была своя логика, последовательность, законченность. «Единицей» измерения был обширный шкаф. Он заключал в себе тезаурус – композицию, иллюстрировавшую какой-то процесс, явление природы. Изучая тезаурус, посетитель постигал мир.

Кроме того, наука того времени была назойливо назидательна, ученые любили поучать. Они, верившие в силу эмпирического знания, были самонадеянно убеждены, что могут силой знания исправить мир, воспитать нового человека. Поэтому кроме цели продемонстрировать последствие болезни Рюйш боролся с самим пороком, ее породившим. Он сочинил такой тезаурус: искусно препарированная детская ножка, одетая в кружевные штанишки, попирает женский череп, пораженный сифилисом. А рядом надпись: «Почему кусок этого черепа помещен под ножкой, сие легко можно постичь, ибо сия шлюха не приобрела бы своего недуга, если бы не ее гнусное занятие… все сие хранится в прозрачной жидкости». Бренности жизни посвящена «сухая» композиция: у подножья скалы из почечных камней стоят два детских скелетика. Один – смеющийся «Демокрит» с серпом в ручке – восклицает: «Поскольку в жизни приходится испытывать столько бед, я молча радуюсь, что освобожден от этого смертью», другой – «Гераклит» – рыдает в платочек из засушенной человеческой