Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

золотили. Резьбой «разных штук к фантанному делу» занимался Н. Пино, и для этого ему подбирали «липовые кряжи». Скульптура в сочетании с «играющими» фонтанами, водометами, в окружении «изрядной» природы умиротворяла и веселила всех, кто сюда приходил.

И все же главным достижением Растрелли в украшении Петергофа стал фонтан «Самсон, раздирающий пасть льва» – грандиозная, прославившаяся на весь мир скульптурная группа в центре Ковша, созданная скульптором уже в царствование Анны Иоанновны. Как и всё в Петергофе, группа эта символична. Миф о ветхозаветном богатыре Самсоне, который голыми руками убил напавшего на него льва, был хорошо известен в петровское время. Петра Великого часто сравнивали с Самсоном, а сравнение со львом его противника Карла XII напрашивалось само собой. Ведь он правил Швецией, в эмблематику герба которой входил золотой лев под тремя коронами. Важна еще одна, поражавшая людей того времени, ассоциация – Полтавское сражение, сломившее могущество шведского льва, произошло 27 июня 1709 г., то есть как раз в день святого Сампсония. Маскароны в виде звериных морд, «блюющих водою», были популярны давно. В России прямым предшественником Самсона стал придуманный Петром I, но не достроенный при нем фонтан возле Марли – «Геркулес, борющийся с семиглавой гидрой». И наконец, также по замыслу Петра, в 1726 г. Усов и Растрелли соорудили возле Оранжереи фонтан, изображающий тритона, разрывающего пасть чудовищу. Словом, если бы Петр вдруг появился летом 1735 г. возле Большого каскада и увидел «Самсона», он бы, несомненно, похвалил племянницу Анну Иоанновну, она чтила его традиции – Самсон был хорош!

Потрясали зрителей разные волшебные фонтанные фокусы, на которые были большие мастера Растрелли и «фонтанщики» Баратти, П. Суалем и А. Иванов. На вершине высоких струй фонтана «Нептун» в Верхнем саду плясал, крутился, сверкал на солнце и… не мог упасть полый металлический шар. В этом фонтанном фокусе – суть очарования водной стихии, неизменной в своей непрерывной текучести и изменчивости.

Хорошо в Монплезире, или Туман истории

К концу жизни Петра Монплезир изменился неузнаваемо. Царь мог пройти из старых покоев по построенным в 1717 г. галереям в павильоны— люстгаузы («веселые домики»), в которых висели работы голландских и фламандских художников. Во время последней поездки в Голландию он пристрастился к коллекционированию и привез в Монплезир много картин. Всего их там у него было более двухсот. Именно для них и были построены люстгаузы. Потолки галерей, соединявших их с самим дворцом, в 1721 г. расписывал все тот же блестящий французский мастер Пильман, а позже дело украшения галерей продолжал Каравакк, получавший в мае 1724 г. материалы «для убирания в Питер гофе Нижней зделанной галереи». Работа продолжилась и в 1725 г. – за декабрь этого года известен указ о том, чтобы отпустить холст и краски Каравакку «на писмо потолочных картин, которым надлежит быть в Питергофе»[849]. Петр, как всегда, спешил. 3 июня 1720 г. кабинет-секретарь царя Макаров писал Сенявину относительно отделки Китайского кабинета: «Столяра Мишеля резной лакировой кабинет в Мом Плезире, для Бога, делать приневольте скоряя для того, что Ц. в. всемерно велел тем лакировым кабинетом поспешать»[850]. Крыша дворца была покрыта железом – 920 «досок железных» были заказаны в мае 1721 г. на Петровских Олонецких заводах[851].

К 1723 г. заметно похорошел сад Монплезир. Петру было приятно гулять под зелеными сводами аллей, любоваться законченными совсем недавно фонтанами «Сноп», четырьмя водяными «Колоколами». Можно было подвести гостя к «Диванчику» – фонтану-шутихе, заботливо усадить на сиденье, а потом мигнуть служителю – включай воду! К концу царствования Петра сад разросся, рядом с ним были теплицы, где поспевали овощи – в те времена без «полезного земледелия» в парках и садах не обходились, как и без оранжереи, птичника и пруда для лебедей и уток. Он назывался Менажерийным (от фр. menagerie – «зверинец»). На морской террасе, опираясь на трезубец, стоял старый бородатый «приятель» адмирала Петра Михайлова – Нептунус… Слева и справа от Монплезира в 1719–1720 гг. построили два флигеля, где селили царских родственников и приближенных. Внутри были небольшие комнаты – «чуланцы». Для этого последовал указ: «Перевести с реки Охты в Питер гоф для загородки момплезирских чюланцов дубового тесу восемьдесят досок»[852].

В 1724 г. Петр, большой любитель и знаток всяких инструкций и регламентов, написал особые «Пункты» – правила поведения гостей в Монплезире. В сущности, это правила довольно строгой гостиницы. Сюда никто не мог приехать без приглашения и «карты нумера постели». Значит, «чуланцы» имели порядковые номера. При этом постояльцам запрещалось меняться местами. Чины первых пяти классов «Табели о рангах» могли взять с собой по одному слуге, остальные обходились своими силами. В комнатах гостям запрещалось ложиться на постели «неразуфся с сапогами или башмаками». Тут уж нарушать установленные государем правила было опасно – глазастый и резкий Петр мог за это «угостить» своей знаменитой дубинкой…

Государь, приехав на ботике из Кронштадта в Петергоф, молился в Знаменской церкви и, как записано секретарем в «Походном журнале», «кушав, изволил восприять путь в Петербург морем, на ботике, парусами. А… из Петергофа в Санкт-Петербург до которого места изволил доехать, о том неизвестно»[853]. Нам это тоже неизвестно, да и пусть будет так: великий государь, основатель империи, новой столицы в последний раз взглянул на родной ему Петергоф и скрылся от нас в тумане истории, точно так же как за много лет до этого появился из тумана на таком же ботике у этих благословенных берегов…

«Огород не хуже версальского»

Скорее всего, Петр на обратном пути задержался в Стрельне, где с 1717 г. началась стройка не меньшего, чем в Петергофе, масштаба и затрат. По мысли Петра, вернувшегося из Франции, Стрельнинский дворец и парк должны были превзойти виденный им Версаль. Вообще-то стройка там шла давно: с 1710–1711 гг. в Стрельнинской мызе шли работы по благоустройству усадьбы, с 1715 г. работные под руководством итальянских инженеров занимались осушением территории, разбивали сад, делали островок посредине живописного пруда, сооружали длинную пристань-дамбу, возводили на холме дворец, от которого спускались красивые террасы. Но новый, более мощный импульс строительству Петр придал в 1716 г., когда захотел создать «огород не хуже версальского» и поручил проектирование «Стрелиной мызы» сначала К. Б. Растрелли, а потом Леблону, который составил «Генеральный чертеж палатам и саду». И сам проект, и начавшаяся грандиозная стройка, которую вели в основном силами солдат, каторжников, переброшенных с Котлина военнопленных, позволяли предполагать, что ансамбль будет еще роскошнее, чем в Петергофе, а французский король со своим Версалем будет надолго посрамлен. Предполагалось создать сложную систему водных сооружений, «курьезов», каскад, фонтаны, гроты, храм с золочеными столбами и статуей «Россия», «Водяной замок», а также бассейн с потешным китом, «чтоб облить тех, кто придет смотреть или поедет каналом мимо»[854]. Как и в Петергофе, создавался Верхний сад с прудами и каналами. Здесь шла столь же трудоемкая работа: копали землю, перевозили ее, при этом даже применяли пороховые бомбы «для разрывания в пруде и в каналех дикого камня»[855]. Много сил уходило на сооружение плотины и какого-то острова «в канале около Сосновой рощи». На все это употребили сотни свай и тысячи фашин[856].

Как и в Петергофе, в Стрельне поспешно сажали деревья. В 1718 г. только за один день было высажено 5140 деревьев, причем Леблон предполагал посадить в крайне сжатые сроки еще 63 тысячи деревьев[857]. Посадки продолжались и после смерти Леблона. Так, в апреле 1721 г. было высажено 2000 яблонь, 500 слив, 500 груш, 1000 вишен, 500 лип, 500 илимовых деревьев, 500 вязов, 500 кленов и 500 ясеней, всего 6500 деревьев. В мае же занялись кустарниками – их высадили 8600 корней девяти сортов. В июле и августе посадили почти 10 тысяч кустов десятков разновидностей[858].

Стройка в Стрельне оказалась столь дорогой и трудоемкой, что ее не завершили ни при Петре I, ни при его преемниках. После Растрелли и Леблона Стрельной