Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

881 человек), а также 516 матросов и офицеров. При корабельном флоте числилось 672 матроса и офицера, три роты солдат (315 человек) – при галерах, 614 солдат – на галерной верфи. Итого – 3332 человека. Всего сухопутных и морских военнослужащих получается 15 432 человека[878]. Но и на этом мы остановиться не можем, ведь Кронштадт – часть Петербурга, тесно с ним связанная. В Кронштадте же при 56 кораблях «морских служителей налицо» было 9986 человек, в том числе 5291 матрос и 2504 солдата. В галерном флоте числилось 903 человека (в том числе 735 матросов). Среди адмиралтейских служащих при Кронштадте (их общее число – 1140 человек) был 121 матрос, при госпитале 85 матросов и сержантов. Наконец, в Кронштадтской крепости числилось два пехотных гарнизонных полка – 2735 человек[879]. Всего в Кронштадте квартировало 13 830 офицеров, солдат и матросов. Вместе с теми военными, кто размещался в Петербурге, налицо 29,2 тысячи человек, то есть в два раза больше указанных в литературе цифр, а если признать, что в Петербурге жили 40 тысяч человек, то военных в нем было почти три четверти! Но это представляется маловероятным. Скорее всего, общепринятая численность населения Петербурга (40 тысяч человек) является весьма заниженной.

Иначе говоря, в толпе на улицах города матрос, солдат, солдатка, их дети и родственники встречались очень часто, и художник Федор Васильев в своем рисунке «Капрал докучает женкам» (начало 1720‑х гг.) изобразил одну из обычных сценок на улицах Петербурга. К сожалению, не стала объектом бытовой живописи и нередкая в городе сцена порки у полковой избы или на Плясовой площади «за безмерным пьянством и хождением в неуказные часы» солдат, которых подбирали «валяющимися на улицах пьяными». Материалы об этом сохранились в архивах[880].

Подьячие, канцеляристы, приказные – разве без них может жить государство, Россия, столица? Они сразу же завелись в Петербурге, городе, который первые восемьдесят лет не имел выборного управления. Впрочем, канцеляристы тоже были служилые, подневольные люди – бывало, что предки Петра на престоле формировали из подьячих целые полки и бросали их на войну. Подьячие ехали в Петербург со своими приказами, канцеляриями, бумагами тоже без радости. Брали они с собой и свои семьи. Обычно чиновники удобнее других пристраиваются на новом месте, ведь любому начальнику всегда достанется лучший сухой шалаш – первый дом. А всякая канцелярская работа – это «серебряные копи», только умей их разрабатывать, да не жадничай – делись с вышестоящими. Словом, «крапивное семя» бюрократов быстро прорастало в скудной петербургской почве. Всего к концу петровского царствования, когда завершилась реформа государственных учреждений, в коллегиях и канцеляриях служило не меньше 2000 человек[881]. Крючкотворы обживали Мокрушу – местность там, где стоит Князь-Владимирский собор и где размещали в те времена городское управление, – а потом и Васильевский остров.

Отступление. Новый «Вавилон»

Как ни в одном другом русском городе, на улицах Петербурга было много иностранцев. Дорогу им в Россию открыла политика Петра, приглашавшего иноземцев разных профессий работать и жить в России, обещавшего им высокое жалованье, почет, уважение, религиозную терпимость. Все это было провозглашено в указе 1702 г., сохранявшем свою силу все царствование Петра Великого. Нет сомнений, разные люди приезжали в Россию и по-разному к ней относились. Одни ехали сюда «на ловлю счастья и чинов» и, заработав длинный рубль или разорившись дотла, с проклятьем покидали «дикую русскую столицу». Другие, окончив работу по контракту, продлевали его еще на несколько лет, потом еще и еще. Они женились здесь на русских, некоторые крестились в православную веру (а могли этого и не делать – петровские указы, вопреки традициям, разрешали иностранцам браки с русскими без перехода в православие, собственно, так вышла замуж за царевича Алексея Петровича лютеранка кронпринцесса Шарлотта). У них рождались дети – полунемцы, полурусские – словом, будущие петербургские Карлы Иванычи XVIII–XIX вв. Здесь был простор для дела, огромные возможности обогатиться, сделать карьеру, испытать приключения.

Выходцы из Лондона и Гааги, Парижа и Митавы привыкали к этому городу, который, по их общему мнению, необыкновенно отличался от прочих городов России, был похож на западноевропейские города. Более того, многие иностранцы, поселившись в Петербурге, «заболевали Россией», на них как-то незаметно распространялось необъяснимое словами обаяние России, совсем неласковой даже к своим кровным детям Родины-матери. Непонятно, в чем заключается секрет этой «русской болезни»: в преодоленном ли страхе перед этим чудовищем, в сладкой остроте жизни «у бездны на краю», а может быть, в звуках русской речи, церковном пении (а позже – в гениальной русской литературе), в непревзойденных русских женщинах, в еще неоконченной русской истории… А может – в русских песнях, русском застолье? Камер-юнкер герцога Голштинского Берхгольц, живший в Петербурге при Петре I, писал в дневнике, что они с приятелями немцами часто собирались за шнапсом и вчетвером пели… русские песни. Эту живописную картину можно дополнить: Берхгольц далее латинскими буквами написал первые строчки одной из песен: «Стопочкой по столику, стук-стук-стук!» Приезжие иностранцы вместе с большим числом «инородцев», пленных шведов и жителей Эстляндии и Лифляндии придавали улицам города, построенного на границе расселения великорусской народности, интернациональный колорит. Современник отмечал, что на улицах слышна немецкая, русская, финская речь и что поэтому город похож на Вавилон. Действительно, с самого начала Петербург становился городом космополитичным, каким и бывали все столицы всех империй…

Татарская слобода и «Финские шхеры»

Почти сразу же в Петербург хлынули «сыны Азии». Орды татар, калмыков и башкир – вспомогательные войска русской армии – вставали на постой на Городской стороне (Татарская слобода). Потом там поселились работные из татар, черемис, мордвы, ввезенные по указам из Поволжья[882]. В Татарской слободе селились также купцы из персов, индийцев, татар, армян, китайцев.

Особо следует сказать о шведских военнопленных, роль которых в строительстве нашего города велика. Их стало особенно много после Полтавского сражения и Переволочны 1709 г., когда на милость победителей сдались 16 тысяч солдат и офицеров! Все они были вывезены в Россию и распределены по разным городам. Судьба многих из них была печальна. Опасаясь побегов, власти держали их взаперти, в кандалах. Конца войне видно не было, и поэтому часть пленников (особенно из знающих иные, кроме военной, профессии) откликнулась на приглашения русских властей поработать в невоенной сфере, некоторые переходили при желании в православие, женились («естество свое берет») и оказывались подданными России. Но большинство шведов военнопленных все же предпочитало быть верными данной когда-то присяге и вере отцов. Они работали кузнецами, плотниками, строили вместе с русскими купол и шпиль Петропавловского собора, мосты и набережные. Копали землю в Петербурге, Стрельне, Кронштадте. В этой земле их и хоронили – как сказано выше, из партии пленных, пригнанной в Петербург в 1712 г., к концу Северной войны выжила половина. В 1721 г. был заключен Ништадтский мир, согласно статьям которого производился обмен военнопленными. Однако русские власти затягивали эту процедуру. Сенат втайне постановил в первую очередь отвести в Ништадт для передачи шведским представителям 112 человек из «больных, которых не вылечить» (потом их стало 120 человек), поскольку «за дряхлостию и за старостию оным служить не можно»[883]. Остальных, работоспособных, решили до времени придержать. Те же, кто перешел в православие, право на отъезд потеряли навсегда. Оно осталось только за пленными, веру не менявшими. Поэтому не случайно в их челобитных об освобождении мы читаем: «А я, нижайший, в бытность здесь не крестился, а родина моя в Стекгольме»[884]. Таких со скрипом, но все же отпускали. Об этом вышло особое постановление Сената 13 сентября 1721 г. Режим строгого караула для них был отменен, шведов разрешили содержать «уже под свободным караулом»[885] (одна из типичных «формул русской свободы», как и две другие: «вольный с паспортом» и «свободный без выезда»).

Несколько слов о местном населении. Представлять себе дело так, что Ингерманландия в результате русского завоевания обезлюдела, нельзя. Окрестности города, в том числе Купчино,