Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

либо рамой с кусками слюды или старой промасленной бумаги. Освещался такой дом лучиной, воткнутой в щель в печи или в стене. Как вспоминает непривычный к такому жилью немецкий путешественник, войти в дом простолюдина было нелегко – для этого маневра нужна особая поза, ибо «высота порога по меньшей мере два фута (т. е. 60 см. – Е. А.), а дверь бывает редко выше трех футов, и приходится, при необходимости, высоко поднимать ногу и продвигаться с сильно наклоненной головой, отчего получается не только странная фигура, но иные даже летят кувырком»[925].

С трудом проникнув внутрь, гость задыхался от печного дыма и смрада нечистого жилья. Он с ужасом смотрел на щелястые стены с полчищами клопов: они с нетерпением ждали, когда гость уляжется. Да и лечь-то ему было негде: и лавки вдоль стен, и огромная, разогретая к вечеру печь, и подвешенные к балкам полати были заняты многочисленной семьей хозяина и постояльцами, которых насильно подселяли – постойная повинность! Тут же, рядом с людьми, жили куры, кошки и собаки, подчас весьма недружные. Думаю, что, разглядывая рисунки художника екатерининских времен Ж. Б. Лепренса, запечатлевшего сцены крестьянского быта (в особенности «Внутренность русской избы ночью»)[926], мы не погрешим против истины, если скажем, что так было и в петровский период: такой же дом без потолка, полные народа полати, дети, спящие на куче тряпья на полу, полуголая хозяйка, слезающая с лавки… «Храп при этом, – продолжает наш автор, избалованный своей уединенной немецкой спальней с пуховиками, – стоит такой, что можно думать, что находишься в шлифовальной мельнице»[927].

Нужно иметь в виду, что многие тысячи военных годами стояли в домах городских обывателей. Постойная повинность была одной из самых тяжелых в Петербурге, и от нее освобождались только избранные домовладельцы. Постои были сущим наказанием для петербуржцев. В каждом доме селили по 15–20, а кое-где и по 25 солдат. И «оные солдаты, которые лежат на квартирах», согласно жалобам жителей, причиняли им большое беспокойство. Речь не идет об убийствах, насилиях, воровстве. Такие случаи были редки, и преступников сурово наказывали – ведь страна-то была своя, не то что завоеванная, вражеская. Речь идет преимущественно о многочисленных тяготах общежития с солдатами, делавших для хозяев невыносимой жизнь в собственном доме. Жалобы жителей на постояльцев были такого рода: «Для печения хлебов непрестанно топят избы и каши варят… их собственными дровами и бани топят непрестанно», «чреватую жену велел бить толчками», «лошадь в огороды пускают, из избы выбил и не велит в ызбу ходить, також и погреб запер своим ключом, дрова берет без спросу, и на дворе огонь кладет безвременно», «кур из избы бьют, ежели в ызбу войдут и ногами пинают», «непрестанно горшков требуют», «козу за рога на кол повесили и кнутом били», «по избе робятам ходить не велят и бранятся непрестанно», «ограду и городьбу жгут и ломают» и т. п.[928] Жалоб на то, что в избе на ночь укладывается спать два-три десятка человек, не встречается – это было делом обычным по тем временам.

Отступление. Без короны он зябнет на балтийском ветру

Москва при Петре, как и всегда, была истинным сердцем России. За ней стояли традиция, бытовые, экономические, геополитические преимущества и удобства, инерция памяти. Петр перенес столицу на берега Невы волевым усилием, не считаясь с мнениями и желаниями своих подданных. И тут выяснилась одна важнейшая черта Петербурга, его «родимое пятно», по которому он узнаваем и до сих пор, 300 лет спустя после его возникновения. Так уж получилось, что, основывая Петербург, государь-романтик, если можно так сказать, поспешил. Он открыл «окно в Европу» несколько раньше, чем его преимущества были Россией осознаны, а результаты затеи построить большой торговый город-порт на Неве востребованы русским обществом, экономикой. Долгое время Петербург был неудобен для торговли и предпринимательства, труден для житья, к нему вели плохие дороги, словом, петербургская торговля не приносила дохода. Поэтому, заботясь о развитии Петербурга, Петр создал ему, в сущности, тепличную обстановку за счет ограничения внешней торговли в городах Прибалтики и особенно в Архангельске. Но и это не помогало. В 1724 г. Петр с гневом писал, что русские купцы, приехав в Стокгольм, торгуют перед королевским дворцом, к стыду России, только деревянными ложками и орехами! И ради этого было пролито море крови на войне? Надежда на то, что «все флаги в гости будут к нам», скоро сбылась: еще мир не успели со шведами заключить, а уже не хватало места для иностранных судов в порту у Троицкой площади, пришлось перенести его при Анне Иоанновне на Стрелку Васильевского острова. Зато русских торговых кораблей в Европе не видели фактически до екатерининских времен, то есть еще лет пятьдесят…

Но суть не в том, ведь с годами Петербург рос, его экономические преимущества как портового города на Балтике становились все очевиднее и очевиднее. К середине XVIII в. ему уже не требовались «экономические костыли». Петербург мощно развивался и, как магнит – железную крошку, начал притягивать к себе людей из ближних губерний и уездов. Под его мощным экономическим и социальным влиянием стала меняться вся традиционная структура Северо-Запада. Изменились транспортные потоки, занятия людей, вообще жизнь в этой части России.

Но все это еще не могло сделать Петербург таким, каким мы его знаем: «блистательным Петербургом», серьезным соперником старой столицы. Как известно, преемник императрицы Екатерины I, Петр II, в начале 1728 г. переехал в Москву. И тут всем стало видно «родимое пятно» Петербурга, то, что он может жить полнокровной жизнью, блистать, пока он СТОЛИЦА, основная императорская резиденция. Иначе он гаснет, теряет блеск, становится провинциальным, пустынным и как будто покрывается пылью. Кстати, это и теперь бросается в глаза после возвращения из Москвы.

Он был рожден имперской стать столицей.

В нем этим смыслом все озарено.

И он с иною ролью примириться

Не может

И не сможет все равно…

Н. Коржавин

В 1728–1732 гг. жизнь города продолжалась по инерции, и ее, этой инерции, вполне хватило на четыре года безвременья… Потом к власти пришла Анна Иоанновна и вернула столицу в Петербург. Но все же, все же… одна мысль не покидает меня. Император Петр II умер 14-летним от оспы, а ведь он мог жить и жить, править, как его современник, Людовик XV, лет шестьдесят. Он женился бы, устроился бы в Москве навсегда. А что было бы тогда с Петербургом?

Нет, Петербург не умер бы, не исчез бы в болотах, как был занесен африканскими песками Ахетатон – столица фараона-реформатора Эхнатона. Мы знаем, что церковное здание живет теплом маленьких свечек и верой прихожан, а без этого непременно гибнет и разрушается. Так и город существует и живет людьми, их любовью и суетой. И Петербург продолжал жить жизнью своих горожан. И это могло длиться очень долго.

После отъезда двора Петербург не покинули иностранные специалисты, нанятые еще Петром, они честно отрабатывали свои контракты. Как всегда пунктуально, являлись на стройки Доменико Трезини, отец и сын Растрелли, копал Ладожский канал Б. X. Миних. А работали они хорошо – плохих специалистов Петр не брал. Английские корабельные мастера Козинц, Броун и Рамз на стапелях Адмиралтейства продолжали строить корабли и без своего «комрада Питера». Да разве только иностранцы знали и любили свое дело? В Петербурге жили во множестве новые русские люди (не будем воспринимать это словосочетание иронично!), талантливые и работящие, честные и верные своему предназначению. Это были «птенцы» опустевшего гнезда Петрова. Он их уже «поставил на крыло», дал им, как написали бы в советское время, «путевку в жизнь». Это было совершенно новое поколение русских моряков, инженеров, мастеров