Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

людьми «вечного житья»[901]. Меньше мы знаем о переселяемых крестьянах. Но точно известно, что деревни вокруг Сарского Села – владения Екатерины Алексеевны – заселяли дворцовыми переведенцами из-под Москвы[902].

С 1718 г. партии работных из губерний уже не приходили в Петербург, развивалась подрядная система. Она стала возможной только благодаря притоку вольнонаемных рабочих. А их становилось все больше и больше – люди хотели заработать деньги на уплату государевых податей, помещичьих оброков. Вольные рабочие были на стройках, в лавках, даже в царских дворцах полы мыли «из переведенских вольных баб восемь добрых», которым полагалось жалованье и сукно на платье[903]. Контингент вольных образовывался за счет двух источников. С одной стороны, в городе оставались те, кого по разнарядке приводили из губерний. На это уже обратил внимание заезжий иностранец, писавший в 1717–1718 гг., что «очень большое число работных людей из татар, русских, калмыков, после того как отработали положенное время на Е. ц. в., не захотели отправляться в дальний путь домой, а получили достаточно работы за деньги у многих господ, которые все время строили все больше и больше домов и, следовательно, имели свою выгоду; несколько тысяч из них тут же обосновались и построили себе дома, тем более, что им разрешалось занять для этого любое место»[904]. С другой стороны, город начал притягивать к себе свободные рабочие руки, ведь сельскохозяйственные работы были сезонными, а острая потребность в деньгах – постоянной. Введение в 1724 г. системы паспортов, выдаваемых отходникам, снимало с таких крестьян подозрение в том, что они беглые.

Надо заметить, что и крепостных в Петербурге становилось все больше. Когда стало ясно, что Петербург – это не временная, вроде Прешбурга, прихоть царя, многие дворяне, вслед за дворцовым ведомством, начали перевозить своих «крестьянишек» поближе к Петербургу – в Ингерманландию, в Псковский и Новгородский уезды. В эти годы заметно уменьшился на северо-западе России клин черносошных и дворцовых земель, которые стали жаловать помещикам-переселенцам. Это резко изменило демографическую ситуацию на северо-западе. Если в губерниях центра за 1719–1762 гг. численность населения выросла на 5,1%, то на северо-западе прирост составил 41% (!), то есть в восемь раз больше, чем в наиболее населенной части страны. Все это стало следствием механического увеличения населения, точнее – насильственных переселений. Поэтому кроме солдата, чиновника, переведенца с Охты характерной фигурой на улицах Петербурга стал холоп, дворовый. Крепостные обслуживали нужды господ, и число их росло постоянно. По выборочным подсчетам Л. Н. Семеновой, из 8778 горожан мужского пола, учтенных в 1737 г. по нескольким сотням (районам) Адмиралтейского острова и Московской стороны, крепостных было 2634 человека, то есть почти треть![905] Тут можно было увидеть и помещичьего крестьянина, приехавшего по делам или с оброком для господина, который служил в армии или на флоте.

Уже в петровское время были заложены основы специализации пришлых рабочих: ярославцы и костромичи были в Питере каменщиками, новгородцы плотничали и занимались извозом. Так что сцена, запечатленная гораздо позже на рисунке Н. А. Синявского «Молодая крестьянка, вырывающаяся из рук красивого ярославца», могла произойти и в петровское время[906]. Постепенно условия жизни в молодой столице улучшались: появилась городская инфраструктура, наладился подвоз провианта, развивалась торговля, вообще, люди как-то приспособились к жизни. Наконец, если бы к этому времени Петербург оставался адом на земле, то вряд ли бы десятки тысяч подрядных рабочих добровольно отправлялись на его стройки и так ломились в канцелярии, чтобы заполучить подряд, что приходилось устраивать торги. То же можно сказать о завербованных переселенцах. В 1724 г. специально построенные для «вольных плотников» с семьями избы были полностью заселены добровольцами, да с ними приехали в Петербург семьи их братьев и детей. А плотников в строящемся городе и на верфях требовалось много. Адмиралтейство все время нуждалось в них и требовало их присылки из разных губерний, охотно принимало и вольных плотников. По данным Кирилова, в 1727 г. в Адмиралтействе было 4672 человека разных профессий, в том числе 1573 плотника, а в Кронштадте при адмиралтейских делах числилось 1140 мастеровых и служащих, из которых было 573 плотника[907].

Петербургские каторжане

Звон кандалов на улицах нового города был привычен, как и лязг лопат. Это шли на работы прикованные к «связке» – длинной цепи – каторжники. Подневольный труд их был, как уже сказано, очень важен в городе. «Каторжный двор» построили на Городовом острове сразу же после основания Петербурга. В 1711 г. он находился, по словам иностранного путешественника, за кронверком. Это было «несколько длинных строений, в которых на зиму поселяют галерных арестантов»[908]. Длинное здание с характерным названием «Baraquer» видно и на шведском плане 1706 г.[909] На Адмиралтейском острове возвели другой, огромный Каторжный двор. Возможно, о нем докладывал дьяк И. С. Топильский в его донесении И. Я. Яковлеву: «Острог каторжным колодникам заложили и делают»[910]. Теперь на этом месте площадь Труда – символичное название! Естественно, что безносые и безухие каторжники стали тоже первыми петербуржцами – невольными сподвижниками государя-основателя. Число их не уменьшалось: как уже сказано выше, с началом строительства города по всей стране прекратились смертные казни: всех преступников было велено ссылать на новое место каторги – в Петербург. После работы каторжников вели на ночь в острог и приковывали к стенкам или клали в «лису» – длинное, разрезанное вдоль надвое бревно с прорезями для ног, которое запирали замками. Жизнь этих изгоев обычно в Петербурге была короткой. Впрочем, были и исключения, благодаря которым такие каторжане и выживали. В 1722 г. в Канцелярию полицмейстерских дел подал челобитную «каторжный невольник» Моисей Тихонов, «у которого ноздри выняты». Оказалось, что он – старожил Петербурга со стажем, не меньшим, чем у Петра I или Меншикова. Его прислали в 1703 г. «за дело воровских денег» (т. е. изготовление фальшивых денег) с приговором: «В каторжную работу вечно». Однако он «в той работе не был (профессия фальшивомонетчика спасла! – Е. А.), а при присылке определен в Городовую канцелярию к кузнечному делу и жалованье получал от той канцелярии по 714 год, а с 714‑го году жалованья за старостью не получает и обретаетца при той Канцелярии без аресту»[911]. Словом, ветеран труда просил у начальства если не пенсии, то пособия. Чем кончилась история старожила-каторжника, неизвестно. Возможно, он питался подаянием. Вид колодников, которые, распевая жалобные песни и обнажая свои уродства и раны, попрошайничали на регулярных улицах города, возмущал власти. В указах 1722 и 1723 гг. таких колодников предписывалось «для прошения милости на свяски не отпускать», а отсылать в казенные работы, где платить на пропитание по 3 копейки в день[912].

Датский посланник Ю. Юль писал в 1710 г., что в Петербурге находится приговоренных к галерам преступников от 1500 до 2000 человек[913]. Судя по данным, приводимым историком кораблестроения И. В. Богатыревым, в 1712–1714 гг. на Галерном дворе было заложено более 80 скамповей. Если считать, что на скамповее было в среднем 16 весел, то общее число каторжников-гребцов составляет минимум 8 тысяч человек. После 1714 г. строительство галер продолжалось – ведь на Галерном дворе постоянно работали 62 стапеля! Кроме того, галеры строили в Лодейном Поле и в Выборге. Весной 1723 г. заложили 30 галер нового поколения. На них гребли 6 тысяч человек[914]. Если предположить, что из галер первого поколения осталась в строю хотя бы половина с соответствующим числом гребцов (т. е. около 4 тысяч человек), то общее число каторжников должно составлять не менее 10 тысяч человек – для тогдашнего Петербурга масса огромная. К концу петровского царствования в строю числилось 46 больших и 39 малых галер. Если будем считать, что на больших полагалось по 200 гребцов, а на малых по 100 гребцов, то общая численность каторжников в середине 1720‑х гг. составила больше 13 тысяч человек.

Кому в Петербурге жить хорошо?

Переселенцев (горожан, мастеровых, дворян) привозили обычно на пустое место, ссаживали прямо в болото.