Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

Волково, побережье Невы, Ижорская возвышенность и другие места, были территорией обитания ижорцев, финнов, хотя смена населения из‑за постоянного притока русских переселенцев шла быстро[886]. В 1724 г. власти считали, что в Копорском, Ямбургском и Шлиссельбургском уездах был 4301 двор местных жителей или примерно 16–20 тысяч человек (не учитывая переселенных русских крестьян)[887]. Да и в Петербурге финнов было много – они селились на Адмиралтейском острове («Финские шхеры»). Словом, в петровский период на улицах Петербурга слышалась не только немецкая, голландская, греческая, русская, но и финская речь.

Петербуржцы «вечного и невечного житья»

Особый «слой» первой петербургской толпы составляли строительные рабочие. Среди них явно выделялись группы пригнанных по разнарядке на временные работы и те, кого в документах называли «мастеровые люди вечного житья». Не нужно думать, что они были бессмертными (документы того времени сохранили такую забавную «классификацию»: «мастеровые люди вечного и невечного житья»)[888]. «Мастеровыми вечного житья» называли переселенных насильно плотников, кузнецов, столяров, слесарей, каменщиков, а также оружейников и прочих ремесленников, которых из Петербурга уже не отпускали. В указе 1710 г., которым было впервые предписано переселить в Петербург 2500 мастеровых «вечного житья», сказано, что они посылаются «с женами и детьми», не «с переменою», то есть не на время, а пожизненно. На каждую профессию по губерниям была «спущена разнарядка», в Петербург полагалось отправляться в указное время, без опозданий. Местные власти отчитывались за каждого высланного переселенца[889].

Это массовое переселение в Петербург «на вечное житье» не было ни первым, ни последним в петровское время. Вообще, такие переселения Россия знала со времен Ивана III, когда репрессии под видом «перебора людишек» приводили к насильственному вывозу жителей Новгорода и Пскова. А опричнина Ивана Грозного стала вообще одним огромным переселением жителей страны, предпринятым с политическими целями. Кажется, что самодержавная власть регулярно и равномерно перемешивала человеческую «массу», чтобы не дать подданным царя почувствовать себя людьми на родине своих предков, а потом не дать им навечно «прирасти» к новому месту. Петр, ставя другие цели, шел проторенным путем своих царственных предков. Недаром на триумфальной арке в Петербурге в 1721 г. был изображен справа Иван Грозный с девизом «Insepit» («Начал»), а слева Петр I с девизом «Perfecit» («Усовершенствовал»)[890].

В Петербург мастеровых переселяли постоянно: в них остро нуждались как при городском строительстве, так и особенно на работах в Адмиралтействе. Сразу заметим, что партии переселенцев, как писали чиновники, «зело тупо… приходят» – кому же хотелось сниматься с насиженного места и ехать в петровский «парадиз»? Так, из 1136 человек, которые должны были прибыть к 1 сентября 1711 г. в Петербург, бежали 130 человек. Всех беглецов следовало немедленно разыскать и вернуть в Петербург или же срочно заменить другими мастеровыми и «тож число послать из тех губерней немедленно ж».

Тогда же началась борьба центральных властей с попытками посадских общин (а именно из городов была взята основная часть мастеровых и ремесленников) отправлять в Петербург больных, старых, «увечных» мастеровых – словом, всех, кто был «к делу негоден» и кого местные власти под шумок хотели спровадить из посада. Согласно сенатским указам, перед отправкой губернаторам предписывалось мастеровых «пересматривать самим, чтоб те мастеровые люди и плотники были заобычные и не дряхлые, и не увечные, а негодных и не умеющих мастерств и дряхлых, и увечных отнюдь не высылать». Если таких выявляли в Петербурге, то их освидетельствовали врачи, и если оказывалось, что «у дел им не быть и вылечить их невозможно», отправляли домой с повелением «вместо их тож число каменщиков потом ж из тех губерний выслать без мотчания»[891]. Более того, по указу А. М. Черкасского в 1714 г. было предписано «проведывая тайно о лучших мастеровых людях из всяких чинов людей не обходя никого, чей бы кто ни был, набрать мастеровых людей к высылке в Санкт-Петербурх»[892]. Сколько еще привезли мастеровых потом, мы не знаем, но в 1723 г. из 2,5 тысячи мастеровых «вечного житья» первого «призыва» оставалось 1028, то есть меньше половины[893].

Власти заранее определяли места будущего поселения мастеров в Петербурге, а чаще в его окрестностях. Слово «переведенец», близкое к «высланному» советского времени, стало одним из самых распространенных в Петербурге при Петре (близость этих понятий очевидна из текстов тех времен: «Мастеровых людей, высланных на вечное житье…»)[894]. С 1712 г. в Московской части, а с 1721 г. на Охте образовались целые густонаселенные переведенческие слободы, где можно было услышать говор самых разных уездов обширной России. Селили переведенцев и в окрестностях города – там, где были каменоломни (на Путиловщине, на Лаве), кожевенное и пильное дело (на реке Назе), и в других местах[895].

Переведенцам на месте выдавали муку и деньги[896]. Из позднейших документов мы узнаем, что это жалованье не было постоянным, и в зимнее время («для нынешних зимних малых дней… с ноября по апрель», когда короткий световой день не позволял работать столько же времени, как летом) мастеровые получали жалованье «вполы» и даже еще меньше[897].

Из просмотренного мною именного списка почти тысячи «мастеровых людей вечного житья» 1723 г. следует, что среди них были люди самых различных профессий. Больше всего было каменщиков и кирпичников (455 человек), меньше «штукотуров», «каменоломщиков», кузнецов, столяров, «рещиков на дереве» и «рещиков на камне», плотников, пиловщиков, гончаров, токарей. По два-три человека было «оконничников», «живописцев» (маляров), портных, литейщиков «медного дела», прядильщиков, мастеров «замшевого лосиного дела». Плотинных и пильных мастеров было вообще по одному человеку.

Всех мастеровых делили на «умеющих» и «малоумеющих», женатых и холостых. Лучше всего (в смысле жалованья) было быть умеющим и женатым, хотя быть умеющим и неженатым тоже было неплохо. Самыми высокооплачиваемыми были каменщики, кирпичники, столяры, резчики, они зарабатывали по 30–40 алтын (90 коп. – 1,2 руб.) «на день за вычетом воскресных дней», меньше всего получали «малоумеющие» разных профессий – от 20 алтын (60 коп.) до 8 денег (4 коп.)[898]. Жизнь мастеровых «вечного житья» в Петербурге была трудна. Это отразилось в фольклоре, в знаменитом лубке «Мыши кота погребают». Среди мышей, покалеченных котом (который своими замечательными усами весьма напоминает Петра Великого), идет «мышь, охтенская переведенка, несет раненного котом своего ребенка».

Мастеровые жили в Петербурге как в ссылке, они не могли съездить домой к родственникам даже на время, не говоря уже о возвращении к родному очагу. Каждого пойманного беглого мастерового за побег сурово наказывали: били плетью или кнутом с назидательным приговором «при других ево братье мастеровых людех, чтоб и другим оного чинить было неповадно»[899]. В 1722 г. несколько каменщиков писали в своей челобитной, что с 1711 г. «в своих домех не бывали и с свойственники не виделись». Они просили отпустить их на время «для свидания с свойственники и для забрания пожитков». На этот раз челобитчиков отпустили, но лишь тогда, когда оставшиеся в Петербурге их товарищи дали поручные записи, то есть гарантировали, что челобитчики непременно вернутся назад. На этом бюрократическая процедура не кончилась: сами просители тоже подписали обязательства «по отпуску стать по-прежнему в Санктпитербурхе к тем своим срокам, до которых отпущены будут»[900]. Заметим, что речь идет не о солдатах, ссыльных крепостных или даже дворцовых крестьянах, а о лично свободных посадских. Впрочем, они, как и все от «князь-кесаря» Федора Ромодановского до последнего дворового, были «холопы государевы». В 1721 г. власти решили все-таки не задерживать насильно вдов мастеров «вечного житья». Им разрешили съезжать с детьми не старше трех лет «на прежние свои места… отколь они высланы». Разрешение, как видим, ограниченное – дети старше трех лет признавались уже