Полководец князь Воротынский - Владимир Георгиевич Нестеренко

великих битв прошлого и настоящего времени, ибо русское войско отстояло независимость Родины от нового татарско-турецкого порабощения. Разгром подорвал мощь крымцев, и они уже никогда не помышляли о возврате былой славы, а русские границы отодвинулись далеко на юг, Дикая степь стала заселяться, превращаясь в житницу.

В Серпухове и в Лопасне не умолкая звонили в колокола, извещая миру о великой победе. В церквах отстояли молебен во славу победителя царского слуги, боярина, большого воеводы князя Михаила Ивановича Воротынского и его славного войска. В Новгород к государю были отправлены князь Данила Андреевич Ногтев Суздальский да сановник Алексей Григорьевич Давыдов с сеунчем, что крымский царь разбит наголову. Они привезли Иоанну две ханских сабли и два сагайдака с луками.

Князь Воротынский, как все его сотоварищи, не знал, что государь, несмотря на смертельную опасность, глушил душевную тревогу в пирах, праздновал в эти тревожные дни в Новгороде свадьбу своего шурина Григория Колтовского, веселился в монастыре и топил… Впрочем, сошлемся на Новгородскую летопись: «Да того месяца июля в 29, вторник, женился в Новгороди царев великого князя шурин Григорий Алексеевич Колтовский… да месяца августа в 6 день, в среду, государю радость, привезли в Новгород Крымского лука два, да две сабли, да и сагайдака со стрелами Алексей Григорьевич Давыдов, князь Данила Андреевич Ногтев Суздальский сеунчи; а приехал царь Крымский к Москве, а силы его 100 тысяч и двадцать, да сын его царевич, да внук его, да дядя его, да воевода Дивей-мурза, – и пособи Бог нашим воеводам, князю Михаилу Ивановичу Воротынскому и иным воеводам московским. И побежал Крымский царь от них не путьми, не дорогами в мале дружине; а наши воеводы силы у Крымского царя убили 100 тысяч на Рожае на речке под Воскресеньем в Молодях. И того же дни в Новгороде звонили по всем церквам весь день в колоколы и до полуночи, и молебны пели по церквам и по моностырям всю ночь. А в 7 день, архиепископ Новгороцкый Леонид бил молебны в Софии Премудрости Божий, и приходили того же дни священницы с соборы своими, со кресты и с иконами, и царь православный и с царевичи был у молебнов… Да того же лета царь православной многих своих детей боярских метал в Волхову реку с камением, топил. Да того же месяца 9 в субботу, мурзу Дивиа привезли в Новгород ко государю жива; и государь мурзу приказал ко князю Борису Давыдовичю Тулупова, на бреженье, на улицу на Рогатицю».

Государь милостиво принял восторженных гонцов Воротынского.

Давно уж не видел Иоанн столь сияющие лики своих поданных, возрадовался, выспрашивал, как удалось одолеть малому войску несметную орду крымцев и ногайцев да турецких янычар с османской же конницей да нарядом огнестрельным? Как же эти заморские вои по числу во много превосходящие наших, наводящие ужас на всю Европу, биты наголову?! Посланцы вручили государю две сабли и два лука ханские, били челом от воевод хоробрых, которые всю славу отдавали Господу нашему и самодержцу Российскому. Челобитчики были красноречивы, улыбчивы, как свидетели и участники великой сечи, в подробностях изложили битву, длившуюся целую седьмицу с прихода царя. Иоанн умилялся и в благодарность в избавлении от своего страха пред разорителем земли русской, городов и деревень, назвал победу своего верного слуги, боярина, князя Михаила Воротынского знаменитой, велел звонить в колокола и петь молебен не умолкая, осыпал вестников и воевод милостями. Прислал на берег к боярам и воеводам с золотыми монетами Афанасия Александровича сына Нагого.

Несколько дней плененные татары убирали трупы своих соплеменников и складывали их в курганы, засыпая сырой землей. Павших русских витязей собрали и на поприще битвы в братской могиле предали земле. Полковые священники отслужили панихиду, полки стояли, сгрудившись с обнаженными головами, на лицах печать скорби, но и свет витал от сознания победы, не напрасных жертв сей великой брани. И долетел до слуха воинов далекий благовест с церкви Воскресение Христова, Лопасни и самого Серпухова в знак сей тризны. И хоть велики были расстояния, но Господь наш так устроил землю нашу, вдохнул в нее жизнь многоликую, что по живым жилам ее, с ветром чутким несло звуки колоколов, и каждый осязал нутром своим святое благовестие, воздавал славу небу и Богу. И понимал тут уж каждый, что сломана сила татарская, многолетием висевшая тяжким ярмом, сброшена навсегда. И пусть же братья почившие знают: не зря отдана жизнь каждого, кровью окроплено южное порубежье, непреступное для любой силы диких степняков.

Уж заканчивалась тризна, как появились сначала люди конные – родственники погибших воинов, а следом на подводе вдовица молодая в траурном одеянии. Сошла, поклонилась воям и молвила:

– Вдова я Сени Головина, Весняна, мечтала увезти мужа своего к себе в вотчину, да знать не успела. Дозвольте мне приклонить главу свою пред могилой его.

Расступились воины, пропустили вдовицу, та упала ниц, и полетел к небесам плач по усопшему.

«Что ж ты, сокол мой, сложил крылышки, да под спуд сырой земли пошел, а расправь же ты их широко, могуче, да взлети в поднебесье высокое, да взгляни на нашу землю-матушку, как хороша и мила она сердцу русскому со дубравами да озерами, со полями и реками; да лети над ней в поднебесье синем, присмотри удел для себя широкий, обильный бортями, лугами да нивами; и свей ты в том уделе гнездо прочное да просторное, да возьми к себе меня, голубку светлоокую. В том гнезде вольном да и просторном нарожаем малых детушек, да и встанут они витязями крепкими, да ладными, да вскормим их с конца копья твоего острого, чем землю русскую оборонял ты; да твоя забота им отца милого, почитаемого; пустят сыны твои ветви широкие, да укроют мать-землицу от ворога, от зноя жаркого, и пойдет по земле их поросль буйная да и статная, люду местному пригожая. Да полетят благовест по земле свободной, да песнопенье сердцу милое!

А не бывать такому делу славному, коль головушку буйну сложил ты во полюшке бранном, да встать на ножки резвые ты не в мочь теперь. И я, твоя голубица сирая с крылами подрубленными, буду жить в печали траурной, и не цвесть мне маковкой яркою, а засыхать полынь-травою горькою.

Но обожди, печаль-кручинушка, не все тебе властвовать. Оставил сокол мой соколеночка! Уж вскормлю его грудью матери, полетит он в просторы широкие, воспарит над твоей могилою, и ударит в помин души твоей в грудь гуся-лебедя, чтобы справить тризну новую, и совьет свое гнездо соколеночек, как мечталось; знай же, свет