Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

урядник Мыльников. Теперь прибыли за вами. Предполагаем, имеете при себе краденое золото, извольте выложить самолично без проведения процедуры обыска. Доложим его к изъятым самородкам у Мыльникова.

Шамонов побледнел: «Вот оно что!..»

– Имеется несколько, так вчера случайно поднял, не успел сдать в кассу. Замешкался, исправлюсь…

– Бросьте изворачиваться! – оборвал Шамонова Пикалов. – Мыльников всё рассказал и показывает на вас.

Шамонов сник и промямлил:

– Он меня вынудил к хищению.

– Разберёмся, кто кого вынуждал. – Ракитников говорил и осматривал горницу. – И кто в доме Огородникова самородки подложил, тоже выясним. Хотя Мыльников, опять-таки, на вас кивает.

– Признаюсь, я подложил, но по указке Мыльникова, мерзавец, отводит от себя грех.

– Это уже ближе к истине.

– Заставил меня под угрозой, стращал, а на кой ему так нужно было, скрыл от меня. Пощадите, ради… – Шамонов взмолился, припав на колени.

– Корней Егорович, ну, имейте мужество принять содеянное, что же вы к ногам припадаете? – Ракитников брезгливо отошёл от Шамонова. – Доставайте похищенное золото, собирайте самые необходимые вещи – и готовьтесь к отъезду на правах арестованного.

– Высказывал Стефан Николаевич подозрение на тебя, Шамонов, а оно впрямь обернулось. В доверии находясь, надо же столь самородков похитить. Целое состояние! – упрекал арестованного Пикалов.

Под приглядом казака Шамонов занял место в пролётке, руки у него были связаны, но позволяли держать пред собой баул с вещами.

– Смотри, Корней, не балуй у меня, ноги спутывать не стану, а соскочить и бежать вздумаешь – так стрельну на замертво, – строго говорил казак, сжимая в руках винтовку. – А то и кулаком положу. – В этом сомневаться не приходилось, казак средних лет и силы недюжинной, такого послали по просьбе исправника.

Ракитников глянул на Шамонова, тот выглядел бледным, съёжившимся.

Прежде чем экипаж тронулся с места, Ракитников напомнил Пикалову:

– Серафим Иванович, по поводу Огородникова, уж будьте любезны не запамятовать, как объявится у Герасимова, так направьте до канцелярии.

– Непременно, Святослав Герасимович, не заставим ждать. – Пикалов поднял руку, пожелав тем самым доброго пути и подался в контору прииска.

Шамонов услышал знакомую фамилию, но не придал значения, что ему до какого-то однофамильца-утопленника, голова раскалывалась от нависшей над ним беды, ноги тряслись от предчувствия кандалов.

43

С быстротой молнии разнеслась по Бодайбинской резиденции и всем приискам молва, ввергнувшая всех жителей в крайнее изумление – арестованы урядник Мыльников и старший смотритель с шахты Аврамова – Шамонов, предстали пред судом и каются в хищении золота.

Но более всех поражало появление в резиденции Никиты Огородникова. Этот факт облетал избу за избой, от барака к бараку. Это ж как могло произойти? Да быть не может!..

Догадки строились одна невероятнее другой, кто во что горазд на выдумки, но ни одна не поддавалась объяснению. Куда более, каким образом Огородников воскрес и перевоплотился из каторжника в свидетеля в преступных деяниях Мыльникова и Шамонова? Слух разносился и об его помиловании, освобождении от ранее вынесенного против него обвинения, закреплённого судом. Полная реабилитация и свобода! Поверить во всё – не иначе признать действо таинственного волшебства свершившимся над несчастным.

Кто говорил: «Господь помог», «Спас Ангел Хранитель», кто – что якобы на Никиту сделан заговор от нечистой силы, оберег сработал, а по уряднику и смотрителю судачили с гневом: «Бог шельму метит», «Сколько верёвочке ни виться, а конец будет», «Не рой яму другому, сам в неё попадёшь». «Злыдни, видал, какие человеку козни устроили, так им всё поделом и обернулось, пущай локти кусают». Куда уж метко люд подмечал.

Радовался народ за Никиту Огородникова, но более всех радовалась Ксения Подкорытова. Её душа была самая счастливая в резиденции. Чего там, бери шире – на всём белом свете! Она плакала и смеялась, куда пропали тоска и угнетение, они схлынули, словно смытые волной и унесло далеко, далеко, откуда им нет возврата.

Не все восхищались на золотых помыслах избавлению Огородникова от несчастий. Большим ударом пришлось появление Никиты для Мыльникова и Шамонова. Мыльников на суде скрипел от злобы зубами, узнав, кто стал очевидцем местонахождения тайника с самородками. Получается, Мыльников и Шамонов поменялись ролями с Огородниковым. Теперь их отправят на каторгу, а Никита обрёл свободу, и его дождалась невеста.

«Ну, скажи, Стёпа, на кой было засматриваться на Ксению Подкорытову, затевать подлог на Огородникова? Во что обернулось, лишился всего. Всего! Э-эх, как жизнь развернул в гнилое болото. И не вернёшь же, не раскрутишь в обратную сторону…» – корил себя и сокрушался Мыльников, и всплыли в голове его слова, сказанные ему отцом Ксении: «Господь-то всё примечает, каждого грешника на своём незримом для всех поводке держит и выведет шельму наружу, сдёрнет маску, покарает, не уйдёт от возмездия». – Мыльников в сердцах мотнул головой: «Как же пророчески звучали слова…»

Шамонов же проклинал и Мыльникова и себя, свою жадность и самоуверенность.

44

Гребенщиков пробыл на золотых промыслах декаду месяца, объездил прииски, где содержались ссыльнокаторжные, ознакомился с их содержанием, охраной и использованием в работах на шахтах и открытых разрезах, изучал документацию горно-полицейской канцелярии и нашёл в этом надлежащий порядок, что и отразил в акте проверки. Три дня отняло судебное разбирательство над Мыльниковым и Шамоновым, закончившееся отправкой обоих с оковами на руках и ногах в Центральную тюрьму Иркутска в сопровождении троих конвоиров.

Гребенщиков зрел труд каторжан надсадным и изнурительным, те гнули спины изо дня в день с малыми выходными и нормами выработки поболее, чем у вольнонаёмных, добывая золото для Компании.

Однако среди данного контингента имевших небольшой срок осуждения часть переводили в разряд ссыльных на правах поселенцев без права выезда с Ленских приисков. Только этим отличаясь от вольнонаёмных, они перетаскивали свои семьи себе, строили избы, тем самым рабочие посёлки приисков и резиденция росли постройками и огородами, возделывали землю, выращивали разные корнеплоды. Кто-то обзаводился и скотиной, имея к тому же хозяйскую хватку. Лошади и коровы у многих – кормилицы, содержали свиней и кур в каждом дворе. Своё оно и есть своё.

Помолиться Богу, исповедоваться, просить о помощи в поисках золота и поставить свечку за здравие или упокой было где. В крупных приисковых посёлках построили небольшие церквушки, на прииске Благовещенском – церковь. В резиденции церковь возвели поболее. Молебен батюшки вели исправно в положенные дни, попы преклонных лет с пышными бородами и в рясах внушали доверие и уважение, несли православие, призывали к добру и безгрешному бытию. С особым пристрастием проводили попы обряды крещения новорожденных и венчания, с замиранием сердца пред образами стояли молодые, решившие стать мужем и женой. Благословляясь, получали наказ не забывать и блюсти Господни