Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

– Да, да, конечно! – бойко ответил Мыльников и обратился к Ракитникову: – Вы уж позвольте, Святослав Герасимович, покинуть канцелярию. Собрать вещи, сложить, не забыть чего, посетить Подкорытовых, надеюсь на согласие девушки в совместном отъезде.

– Не смею задерживать, теперь вы вроде не в моём подчинении, поспешайте уладить до отплытия все дела. Я же к завтрашнему утру позабочусь о подаче для вас экипажа, чтобы доставить вещи до пристани. Непременно и мы вас проводим надлежаще.

У Мыльникова в голове метались две мысли: первая – срочно забрать самородки из тайника, вторая – Ксения. Первая куда важнее, золото – это его благосостояние, Ксения же второстепенна. Если откажется уехать, махнуть на неё рукой, в уезде или в Иркутске девушек много из знатных семей, и каждая будет рада принять предложение соединить судьбу с перспективным чиновником, к тому же с весьма богатым состоянием.

В возбуждённом состоянии, в эйфории взыгравшегося настроения, Мыльников для начала появился в доме, где проживал. Собрался с мыслями, обдумывал последовательность сборов, затем покинул жилище и отправился на окраину резиденции. Далее шёл по знакомой тропе, она вела к речке. Шагал и оглядывался, нет ли людей, могущих приметить его. Иной раз по ходу движения останавливался, присматривался к окружающему лесу, прислушивался к шорохам.

Минул край кладбища и вскоре достиг берега. Вот она, знакомая сосна перед обрывом, та самая, хранящая драгоценный металл. Вновь вокруг осмотрелся и спешно вскрыл тайник. Извлёк свёрток и сунул за пазуху, огляделся и быстрым шагом поспешил в обратном направлении.

Теперь добраться до избы и упаковать самородки, вложить в дорожную сумку. Золото давало о себе знать у тела, согревало душу. «Вот оно, родимое, дождалось своего часа. Всё забрал! Ни золотника Шамонову. Узнает, что уехал и всё забрал, так не на шутку озлобится, ох и зубы оскалит, а пожалобиться некому. Чего мне Шамонов? Ещё наворует, сноровку обрёл довольно исправную…» – размышлял Мыльников, поддерживая рукой груз за пазухой, не подозревая о скрытной слежке за ним. Дом, который надлежит покинуть завтра, освободить для нового урядника, очередного помощника исправника горно-полицейской канцелярии.

Не мог предположить Мыльников, после того как он покинул тайник, что на этом месте побывали двое – Гребенщиков и Пикалов. Как же оба были удивлены, Мыльников не оставил долю своему напарнику Шамонову – тайник был пуст.

– Неужели собрался поделиться, увезти долю Шаманова ему на прииск? – предположил Гребенщиков.

– Вряд ли, рисковать не станет и времени на сборы коротки. Полагаю, всё к себе притянет, – не согласился Пикалов. – Жадность сверх меры обуяла, а назначение голову вскружило.

Вечером Мыльников посетил избу Подкорытовых. Сообщил семейству о новом назначении и срочном отбытии в Киренск. Не особо удивились домочадцы повышению по службе гостя. Старики промолчали, Семён Савельевич на то пожал плечами, тем самым непонятно выразив своё мнение. Ксения не отреагировала на успехи урядника, погружённая в свои думы. Только в сердце отдалось болью напоминание о Киренске, там вроде как утонул Никита, погиб меж плотами. Представила страшную смерть и внутренне содрогнулась, но разом отбросила мрачное представление. «Нутром чувствую, жив Никита. Жив! Не мог он покинуть белый свет запросто так. Не мог! Не мог!.. Господи, подскажи, хоть намекни мне, что с ним, где мается?..»

Мыльников при виде настроя хозяев и ощущая к нему неприязнь Ксении, понял о бесполезности предлагать ей выехать с ним, он откланялся и покинул Подкорытовых.

«Вот оно как, раскуражились, да и леший с вами, не стоите ломаного гроша супротив моего богатства. Прозябайте в бедности, дремучие вы люди, спохватитесь, да поздно, не догоните… Нищета, а гордость такую выкатили, словно из рода купеческого. Смех да и только, ох уж и лапти плетёные!..» – изливал негодование Мыльников.

Вернувшись к избе, Мыльников отомкнул навесной замок, вошёл в горницу. Оглядел стены, мебель, здесь он прожил несколько считанных лет, перевёл взгляд на собранные вещи, приподнял и опустил кожаную сумку, в ней на дне свёрток с самородками. Нет ничего ценнее этого саквояжа, вернее, его содержимого. Можно сказать, обеспечил себя с лихвой к дальнейшему бытию, и нет вроде нужды в службе, в получении жалованья. Что там жалованье, когда каждый кусочек золота перекроет его в сотни раз. Мыльников довольно ухмыльнулся: «Не золотопромышленник, а золото имею и не беднее любого хозяина прииска! Саквояж сам понесу, не лёгок, кто подхватит помочь, вопросом возьмётся от любопытства. Завтра на пароход, впереди славная жизнь!..» – Мыльников погрузился в мечты и воображения.

42

Ночь Мыльников провёл в полусне. Донимали размышления, душа в чём-то тревожилась, а объяснений тому не находил, а больше воодушевлялся предвкушением изменения судьбы.

Утром, глянув в окно, увидел подъехавшие две пролётки. В одной, как и обещано, прибыли Ракитников, Гребенщиков и Пикалов, в другой – двое служивых, что удивило Мыльникова: «Казаки-то зачем? А, понятно, помочь вынести вещи и погрузиться на пароход. Иначе как излишеством не назовёшь».

Мыльников снял крючок с двери и впустил провожатых, не замедлил поблагодарить за беспокойство.

– Присядем, господа, всё же перед дорогой, а завсегда принято осмыслить, всё ли ладно, не забыл ли чего, Степан Тарасович, – предложил Ракитников и первым присел на табурет. Присели на табуреты и остальные, казаки – на лавку.

– Что вы, со вниманием вчера уложился, упаковал надлежаще, можно и в путь отправляться. – Мыльников хлопнул ладонями по коленям.

– Подкорытова едет с вами?

– Нет, один в дорогу собрался.

– Что так?

– Отказала она мне, Святослав Герасимович. Так что можно трогать, вещи мои все здесь.

– Можно, но прежде хотелось бы кое-что выяснить. – Ракитников сделал ударение на «кое-что», и это смутило Мыльникова.

– Что-то выяснить? О чём вы, Святослав Герасимович?

– С прискорбием должен сообщить вам, Степан Тарасович, поступил на вас сигнал, и, заметить, ужасно компрометирующий – в сокрытии приискового золота и желании его вывезти сегодняшним судном.

Всё, что угодно, но такого оборота Мыльников, безусловно, не ожидал. Обвинение прозвучало подобно громовому раскату в ясный солнечный день.

«Нигде и никем не замечен, никто не мог знать о причастности к золоту. Никто! Остаётся Шамонов… Неужели у негодяя совесть проснулась и… Отставить, не мог он, не мог, не знал он о моём отъезде и не в его интересах».

– Кто ж такую нелепость сочинил против меня? Не иначе гнусный донос… – дрожащим голосом произнёс Мыльников.

– Если нелепость, то извольте вскрыть свои вещи и представить на обозрение.

– Что вы, Святослав Герасимович, как можно ставить меня в положение обвиняемого на основании злых оговоров? – Лицо Мыльникова покраснело, заёрзал на табурете, вцепился глазами в кожаную сумку, и это заметили Ракитников, Гребенщиков и Пикалов.

– Зачем же так