Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

Никита Огородников и Ксения Подкорытова в резидентской церкви вскоре обвенчались. Так пожелали оба, измотались и натерпелись, не желали затягивать с женитьбой, чем порадовали Семёна Савельевича со стариками.

Священник – не старец, с покладистой чёрной с проседью бородой, в рясе и с крестом, висевшим на шее, этот крест он правой рукой обратил в сторону молодожёнов и произносил:

– Венчается раб божий Никита рабе божией Ксении, во имя Отца и Сына и Святаго Духа…

Теперь Ксения, ставши Огородниковой, расцвела краше прежней красоты. Никита не мог налюбоваться своей супружницей, спутницей в продолжение рода.

Одно огорчало Никиту, узнав, что родителей известили о его гибели. Как они? Это же каков удар по сердцам отца и матери! Засобирался в дорогу. Ксения с ним. Отец Ксении, дед Савелий и бабка Фёкла поддержали:

– Езжай, как же можно томить огорчением столь времени отца с матерью, пережить такое, не дай бог никому, – сетовал Савелий Елисеевич.

– Покажитесь вдвоём, жену свою с имя познакомишь, порадуешь родителей. Сколько не виделся с ними, – говорил Семён Савельевич, глядя на зятя и счастливую дочь. – Нет ничего дороже для отца и матери – видеть дитя родное.

– Непременно след увидеться, уж как соскучился, а они тем паче. Давно пристало съездить, да всё недосуг было, а тут в полымя попал из-за иродов, извелись от дум горестных матушка с батюшкой.

Подкорытов пояснил:

– Посетил я, Никита, неделю назад исправника, зная твоё намерение, открыл ему беспокойства, так Ракитников взялся за перо и написал при мне бумагу, мол, о твоей гибели ошибка вышла, не след придавать ей значения и ты имеешь намерения посетить в ближайшее время родительский дом. Заверил, немедля отправит письмо в село Нюя. Так что по прибытии с Ксюшей к отцу с матерью они в известности окажутся.

– Благодарствую, и впрямь уместно, добрая весть впереди меня их обрадует, – оживился Никита. – Успокоит, а то нагрянул бы при внезапности, так кто знает, чувств лишились бы, не сдержавшись – утоп, а тут на тебе – предстал!

– Оно и Ракитников об этом проникся, почему и поспешил с письмом.

– Прости старика, Никита, за любопытство. Об чём давеча инженер Герасимов с тобой речь вёл? Неуж к работе призывал? – спросил Савелий Елисеевич.

– Звал скорее на шахту выходить, так ответил ему, прежде с родителями спешу повидаться.

– А ён чего на енто?

– Доброй души человек этот Стефан Николаевич. Выслушал и говорит: правильно наметил, душой и телом заодно отдохнёшь от передряг, а там как вернусь сразу за дело. Сообщил о решении Пикалова назначить меня помощником горного инженера, то бишь в подручные Герасимову. Подозреваю, не обошлось такое приобщение без просьбы Стефана Николаевича.

– У-у, как в гору полез! Дай бог, дай! – восклицал Савелий Елисеевич.

Ксения сидела рядом с Никитой, склонив голову к его плечу.

– Дождалась голубка своего сокола, так льнёт к любимому, – с лаской созерцая на счастливую пару, проронила Фёкла Спиридоновна. – Ой, рада я, ой, рада. Знал бы, Никита, как по тебе изнывала Ксюша, места не находила, а мы, глядючи на неё, тоже настрадались.

– Знаю. – Никита обнял Ксению и глянул в её голубые глаза. – Знаю, почему наперекор напастям и поспешал увидеться.

– Не иначе под покровом Господа и Пресвятой Богородицы уладилось, – многозначительно заметил Савелий Елисеевич и перекрестился. – Ежели крепка вера у христианина, так не переломить её супостатам. Не-е, это уж никак не переломить!

– И люди добрые на пути встречались, без них не одолеть было лихо, а его полон короб набрался, одно другого похлеще. Повидал и понял, в беде всякий себя по-своему проявляет, одни так, другие эдак, потому и жизнь по-разному складывается. – Никита вздохнул. – А про веру, Савелий Елисеевич, вы верно подметили, сломаешь себя – считай, пропал. Вера чудеса творит, в том сам убедился. Истина всегда перекроит кривотолки, и добро зло одолеет, по-другому никак, тем и живём в душе с надеждой и верой. А как без веры? Никак!

– Крутился урядник-злыдень чёрным вороном, всё усердствовал, донимал Ксению, а сломав крылья, пущай теперь сопит почём ныне грехи отпускаются. На чужой каравай рот не разевай, ишь негодник, надо ж какова душа червоточная оказалась, – качала головой Фёкла Капитоновна.

– Ну его, не вспоминай, Фёкла, что за ним водилось, так ушло с ним, его грехи, ему их и перемалывать, на том и забудем, – махнул рукой Савелий Елисеевич.

– Надо бы пригласить батюшку и осветить избу от духа евонного, ведь заходил к нам, не приведи господь, если оставил свой сглаз мерзопакостный. – Фёкла Капитоновна обратившись к образам, перекрестилась.

Савелий Елисеевич глянул на супругу, кивнул молча головой, дав понять на то своё одобрение, потом придвинулся к задумавшемуся Никите и спросил:

– О чём, Никита, дума думается? Всё позади, слава богу.

– Избу буду ставить новую. Не станем мы жить с Ксюшей в той, где мне по оговору руки повязали.

– О, верно подметил, и я подмогу, тут уж непременно моё участие скажется, – подхватил Семён Савельевич. – А в той хате, верно, подметил, на след семью заводить. А пока дом рубим, у нас поживёте, места всем хватит. Мужиков пригласим, так быстро сладим.

– Славно порешили, чем могу и я пригожусь, не отстану, постучу топором, приложу руки, – обрадовался Савелий Елисеевич предстоящему возведению дома. – А то от безделья не знаешь, куда деть себя.

– А с прежней избой что, продашь? – поинтересовалась Фёкла Капитоновна.

– Нет, продавать пока не стану, задумка появилась одна, но говорить о ней рано, – ответил Никита.

– Тебе видней, лишь бы во благо сталось. А жить в ней не моги, правильно рассудил, милок. – Фёкла Капитоновна перекрестилась и замолчала, ласково глядела на молодых.

А вернуть время назад, когда родители Никиты получили печальное письмо из Бодайбинской горно-полицейской канцелярии, подписанное исправником Ракитниковым о гибели сына, те впали чуть ли не в беспамятство.

– Боже ж ты мой милостивый, да как ж так?.. Никитушка, родненький ты мой… Ох-ох… – взвыла, задыхаясь, Полина Пантелеевна и, потеряв сознание, стала валиться с лавки. Успел Данила Митрофанович подхватить жену, не упала на пол. Уложил на кровать, а у самого ноги подкашиваются, руки дрожат. Давай отхаживать хозяйку, водой святой лицо спрыснул, крест пред образами наложил, молитву хотел было пред Святой Богородицей прочесть, да где там, в голове всё как перемешалось, и в глазах туман стелится. То ли от навернувшихся слёз, то ли разум помутнел, а душа так болью отозвалась и рвалась наружу, гляди вот-вот выпорхнет.

Полина Пантелеевна чуть отошла, дышать ровнее стала, шевельнулась и застонала плачем, телом вздрагивала.

Данила Митрофанович подсел на край кровати, положил руку на лоб жены и молвил:

– Ты, Пантелеевна, меня не пужай, сам трясусь, – подавленным