Принцесса Целльская - Виктория Холт

Элеонора вскочила, упала на колени у ног Софии Доротеи, взяла ее руку и поцеловала.

— Ваше Высочество, — прошептала она, поднимая глаза в притворной мольбе.

— Встань и не дури, — сказала София Доротея со смехом.

Они вместе росли, как же можно принимать ее всерьез, если она пытается играть высокомерную принцессу? Но Кнезебек и вправду слишком много болтает; и ей было страшно. Страшно самой себя?

Она вдруг села и произнесла печальным голосом:

— Я не была счастлива с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать.

Элеонора фон Кнезебек кивнула.

— А сейчас? — спросила она.

— Я всё ещё замужем за Георгом Людвигом.

— Вы должны наслаждаться жизнью, как он. Вы могли бы снова стать счастливой. Почему нет? Разве вы должны запереть себя… смотреть на него и эту женщину, Шуленбург…

— Тише.

— А почему? Самый красивый мужчина в Ганновере влюблен в вас. Почему вы должны отворачиваться от него ради этого…

— Ты однажды попадешь в беду, Элеонора фон Кнезебек, если не будешь следить за своим языком. Я Кронпринцесса Ганноверская. У меня сын и дочь. Он может иметь сколько угодно любовниц. Говорят, это неважно. Но если я заведу любовника, какой будет скандал! Они усомнятся в отцовстве ребенка, который может стать наследником Ганновера.

— У вас есть наследник Ганновера, и никто не может усомниться в его происхождении.

— Если я заведу любовника, под подозрение попадет происхождение всех моих детей. Они скажут: «Если она грешит сейчас, почему не раньше?»

— Они не посмеют.

— Ты толкаешь меня завести любовника? Ты порочная женщина, Кнезебек.

— Я гордая женщина, и я ненавижу видеть, как с вами обращаются. Знаете ли вы, что с тех пор, как Кёнигсмарк приехал в Ганновер, вы стали другой… моложе… красивее? Удивляюсь, что не все это замечают.

— Я не должна видеться с ним. Это слишком опасно. Я должна дать ему понять, что между нами не может быть ничего, кроме дружбы.

— Вы будете отрицать правду.

София Доротея легонько подтолкнула подругу.

— Я понимаю тебя. Ты хочешь быть посредницей, носить записки между нами, устраивать тайные встречи, жить в опасности и страхе разоблачения. Тебе бы это понравилось, Кнезебек. Тебе скучно, и ты жаждешь острых ощущений. Что ж, ты их не получишь за этот счет.

Элеонора фон Кнезебек опустила глаза, но губы ее улыбались. Она не была так уверена.

В своем жилище Кёнигсмарк думал о Софии Доротее и не мог удержаться, чтобы не поговорить о ней со своим секретарем Хильдебрандом.

— Как странно, Хильдебранд, что ее здесь не ценят. Когда я вижу Кронпринца с этой глупой на вид девицей, я задаюсь вопросом, уж не слеп ли он. Наверняка, так и есть.

— У него нет ваших тонких чувств, господин Граф.

— И подумать только, что они выдали ее за него. Я знал ее, Хильдебранд, когда она была ребенком… изящным сказочным ребенком. Я никогда не забывал ее.

— Нет, милорд.

— Хильдебранд, ты выглядишь обеспокоенным.

— Будут неприятности, милорд. Жена Кронпринца…

— Это другое, Хильдебранд. Здесь нечто большее, чем просто занятия любовью.

Он замолчал. Ему хотелось спасти ее от несчастной жизни, сделать ее веселой, радующейся жизни.

Но Хильдебранд, конечно, был прав. Это не обычная интрижка, в которую вступают с легким сердцем. Карл Юхан всегда говорил, что любовь, чтобы приносить радость, должна быть легкой. «Никогда не привязывайся слишком сильно, брат. Вкушай радости, а не горести любви».

Карл Юхан был прав. Возможно, ему стоит уехать.

В тот вечер после ужина он был там, чтобы ухаживать за ней в большом зале. Она выглядела такой сияющей, что, несомненно, все должны были заметить перемену в ней; он видел ее до того, как она увидела его, когда он только приехал. Красивая, грациозная, но апатичная. Теперь апатия исчезла, и для проницательного взгляда это могло быть многозначительно. Когда она подняла на него глаза, он понял, что волнует ее так же, как она его.

В такие моменты он был готов на безрассудные поступки. Он думал о том, чтобы увезти ее далеко от Ганновера. В Саксонию? Во Францию? Он не заглядывал дальше первых волнующих дней. И стоит ли ему бояться вялого Георга Людвига? Это были безумные мечты. У нее были дети, и когда она говорила о них, он чувствовал, что они значат для нее.

Это была глупая мечта. Здесь, в большом зале, он понимал это. Возможна лишь тайная любовная связь — записки, тайно переданные Принцессе, секретные встречи; постоянный страх разоблачения.

Они танцевали, и у нее появилась возможность поговорить с ним.

— Я люблю вас, — сказал он ей, — и готов отдать за вас жизнь.

— Думаю, за нами наблюдают, — ответила она.

— Что нам делать?

— Вы должны покинуть Ганновер. Быстро… быстро…

Она перевела дыхание, произнося это, и он понял, как глубоко она взволнована.

— Я не могу оставить вас… сейчас.

— Остаться — значит… катастрофа.

— Если бы вы ответили мне хотя бы малой толикой той преданности, что я предлагаю вам, мне была бы безразлична любая катастрофа.

Сказано как безрассудный влюбленный! Но она грустно улыбнулась.

— Вы должны уехать, — повторила она.

— Я никогда не смог бы оставить вас, — твердо ответил он.

Но она покачала головой. Затем танец закончился, и он не мог больше надеяться на приватный разговор.

Чувства, которые они пробуждали друг в друге, невозможно было держать под контролем. Каждый раз, входя в большой зал, каждый раз, гуляя в саду, она искала его взглядом. И он всегда был неподалеку… вечно ища возможности оказаться рядом с ней.

Элеонора фон Кнезебек говорила себе, что ждать осталось недолго. Они станут любовниками, и это правильно, что София Доротея насладится хоть немного счастьем, что она отплатит мужу хоть в какой-то мере за всю ту боль и унижения, которыми он осыпал ее. Друзья Кёнигсмарка советовали ему быть осторожным, но какой галантный влюбленный был когда-либо осторожен?

Друзьям Кёнигсмарка показалось, что сама судьба решила вмешаться и спасти его от беды, когда пришли новости о смерти его дяди, графа Отто Вильгельма, в Италии. Присутствие молодого графа Кёнигсмарка требовалось там.

Он уехал, и напряжение спало.

Без него София Доротея чувствовала себя опустошенной, хотя и сознавала лучше других, что опасность миновала.

Жизнь без него стала в тысячу раз невыносимее. Правда, исчез страх перед тем, какое безрассудство может овладеть ими