Полководец князь Воротынский - Владимир Георгиевич Нестеренко

с иконами, расписанными греческими мастерами, с камином европейского стиля и прямыми креслами, на оголовках которых золоченый герб черниговских князей Воротынских – Рюриковичей. В зимние церковные праздники, в торжества семейные здесь собирались родичи, духовенство, знатные люди города. Сначала трапезничали, а потом услаждали душу хороводами, удалой русской пляской под звуки балалаек, дудок, гудка, да песни заводили. На Масленую неделю совсем недавно после катанья с горки на салазках, на лошадях. В среду-лакомку подавали гостям сладости и меда крепкие, блины горячие. Веселье в горнице – растворяй ворота, ибо тесно в хоромах, оно наружу просится. В пятницу завели тещины-вечерки, а в субботу золовкины-посиделки. Грянуло воскресенье – проводы веселые, целовальник.

В горнице княжич Дмитрий в красном расшитом серебром кафтане, в шароварах с ломпасами и сапожках сафьяновых, на боку сабелька. Шел ему пятый годок. Княгиня Елена в наряде праздничном в парче и жемчугах, платье струится в серебряных узорах, украшая молодую стройную фигуру.

Михаил Иванович распростер руки навстречу сыну и жене, взор его загорел любовью, и растроганный он молвил:

– Наступает день разлуки, государь призывает отца вашего на службу. Князь Иван поедет со мной. Благословляю вас, дети мои, именем Господа нашего на благие дела, на здоровье, богатство, женитьбу и на служение отчизне и на многие лета, аминь! – Князь перекрестил каждого. – Решил я ныне сына Ивана помолвить с Марией Репниной, сватов зашлю, как только на то милость государеву получу. Сокол наш уж вот-вот крылья расправит для брачного полета. Да и мне уж седьмой десяток лет катит. Не ровен час, споткнусь. Что скажешь, княгиня?

– Бог с тобой, батюшка, в тебе сила молодецкая не убывает, я вся в твоей воле, только на Ванюшиной свадьбе вместе пировать будем. И в Москву ради детей готова ехать сею минуту за вами.

– Обождем до лета, неуютно в Москве, все еще пожег крымский виден. Государь велел заселять столицу, да народ окольный не торопится. Жмется по своим уделам, безопасней и сытнее там.

Так снова шел неспешный разговор в семье прославленного полководца, познавшего радость удач и горе невзгод. Горя всегда много, счастья же – мало, его много не бывает.

Не ведал полководец, что эти счастливые дни и часы для него последние. Молодая жена вскоре после его отъезда занедужит, сляжет в постель и больше не поднимется. У государя же созрел замысел, как потушить разгоревшуюся московским пожаром тягостную для него славу знаменитого воеводы.

42

Федька Калина намыкался горя по чужим землям. Побывал в Литве, но не сыскал там славы и доходного места ни в войске, ни в делах купеческих, в какие ударился по совету своей избранницы. Промотал награбленные деньги и вернулся разбойником в свои земли. Выходил одинцом на большую дорогу, но удача не сопутствовала ему, и он подался в Одоев к отцу своему, потомственному крепкому крестьянину, где и Федька поднимался и был замечен князем Михаилом да призван в стрелецкий полк. Волком в сумерках весеннего вечера пробрался задами на усадьбу. Долго прислушивался к голосам, убедился, что никого чужого нет, окликнул отца, управляющегося на дворе со скотиной.

Батюшка, наслышанный о бегстве сына, его татьбе, встретил чадо сурово, не хотел впускать в дом, но мать-старуха узрела соколика и взвыла белугой, упала на колени перед мужем, прося его обогреть сына, накормить, расспросить о житье-бытье. Впустил шалопутного, но только на ночь. Федька с женкой-красавицей похлебал горячих щей, повеселел, повел расспросы о делах семейных, о братьях и сестрах, о князе Воротынском, о его здоровье, да нельзя ли к нему с повинной явиться?

– Князь-батюшка человек государев, великую битву содеял с татарами, страх перед ним появляться по просьбе хозяйственной, о воре и разбойнике заикаться – срамно подавно, лучше в могилу ступлю! – отстегал словами сына Калина старший.

– Слышно в Перемышле сел, хворать стал князь-батюшка, все спиной мается, – вставила словечко в разговор мать. – Кабы ты башку на плечах имел, у князя под рукой вырос бы. Опришна едва не разорила нас после твоего убегу. Господь помог, Митрошку в опричнину отдали, смиловались. Только царство ему небесное, сложил головушку Митрошка на войне свейской.

– Небось знахарки ходют ко князю? – спросил Федька.

– А то как же, князю на ногах быть Богом завещано, государь изнова призвал его на большую службу, – отвечал отец.

– Ладно, благодарствую за хлеб-соль, уморился в дороге, на полати дозволь, батюшка, забраться, как в детстве бывало.

– Лезай, а утром – дух вон! От срама людского сгорю! – отвечал отец.

Федька забрался с женкой на полати и долго шептался с нею о князе, о будущих делах разбойных, о том, как вымолить пощаду у самого государя. Утром отец рано поднял беглого сына и указал ему путь-дорогу через зады в лес. Ушел Федька с котомкой добра, при оружии. На опушке леса отыскал стреноженных пасущихся и оседланных коней, вскочил с женкой в седла и взял путь в Москву.

Разбойника Калину схватили государевы люди на большой дороге, хотели тут же вздернуть, но он взмолился:

– Отведите меня в Тайный приказ, я знаю секреты про воевод, государя нашего извести хотят.

– Кто такие, говори!

– Не могу, только дьяку приказа или самому Малюте Скуратову молвлю.

– Нет больше Малюты, аль не ведаешь?

– В лесу сижу, откель мне ведать. Преставился?

– Пал государев человек на приступе шведской крепости, сложил буйну голову от малого числа защитников.

– Бог покарал за лютые пытки и казни бояр и князей, – вырвалось у Калины.

– Но-но, за такие слова государь сам тебя на костре поджарит, как поджарил всех пленных шведов и немцев той крепости, где дух испустил его любимчик. Сам видел, как связанных в огромный костер бросали в месть за смерть Малюты. Вот как любезен был клеврет государю! А ты раб, станичник, язвишь. Язык вырву!

– Грех, грех взял на душу, родимый, как же я без языка о секрете поведаю?

– И то правда, оковать вора да в приказ свезти, – сказал старшой, – женку его тут же обесчестим и отпустим на все четыре, – и сам двинулся к женщине, сидящей на земле у дерева.

– Не подходи, – вскочила она, выхватывая острый кинжал из-за пояса и подставляя его к горлу. – Порешу себя!

– Такая краса и рука не дрогнет? – приостановился старшой.

– Не дрогнет!

– Зри, какая чертовка! – молвил старшой, резко взмахнул плеткой, какой только что охаживал Калину, выбил из руки женки кинжал, плюнул, повернулся и пошел к своему коню, крикнул, садясь в седло, – бросайте станичника в возок, а этой за смелость живота дарую.