Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

– Не привыкла я, Ермолай. – Она вдруг безвольно присела на табуретку и утёрла посудным полотенцем вдруг повлажневшие глаза.

Ермоха в полунадетом дождевике подошёл, наклонился, тронул за плечо жену.

– Ничего, мать, привыкнем, переживём.

– Переживём, если не помрём. – Матрёна опять утёрла глаза полотенцем. – Ой, посудное же!

– Не помрём, Матрёна Ивановна, не помрём.

– Ладно. Иди уже. Мне скоро тоже бежать на вечернюю дойку…

* * *

– Видел Вальку? – спросила у мужа вечером Матрёна.

– Где с ней видеться-то? – буркнул тот в ответ.

– Ходил же к столбу последние новости слушать?

– И что с того?

– И Матвея не видать…

– Глушака-то?

– А кого ж ещё? А чего ты, Ермолай, вдруг перестал его по имени называть? Строго теперь по фамилии кличешь.

– А с чего ты меня строго Ермолаем стала звать?

– С чего? С чего? С того, что не век же тебе Ермохой быть? Все тебя в селе так называют.

– Так и ты меня завсегда Ермоха-Ермоха…

– Ну, конечно, завсегда! Скажешь тоже.

– Не так, что ли?

– Не бреши. По молодости в Ермолашах ходил. Не помнишь?

– Что-то не припомню, – опять зачесал голову Ермоха.

– Поменьше бы в стакашек с самогоном заглядывал, так и память бы на месте была. Растворилась твоя память в этой самогонке.

– Ну, разворчалась на ровном месте, – фыркнул Ермоха. – Муж у неё, оказывается, пьяница. Вот те раз. Вот, когда карты открываются…

– Ладно, может, я пошутила?

– Пошутила она.

– Не обижайся. На обиженных воду возят.

– Ага. Кто-то кого-то на шее возит и терпит.

– Это ты кого сейчас подразумеваешь?

– Есть личности.

– На меня намекаешь? Ну, спасибо, что хоть жена его личность. – Матрёна улыбнулась и поклонилась мужу. – Ладно, хорош придуриваться. За водой, действительно, надо идти. Кадушка почти пустая. Бери вёдра с коромыслом и дуй. За весь день у него времени не нашлось.

– Ты бы сказала.

– Сам не видишь, что кадушка скоро пересохнет.

– Иди уже. Я пока чай поставлю. Полдничать будем.

– Так ужин скоро.

– Чай-то не пили.

– Ставь, я пошёл. Может, Валька встретится? А Глушака не видать. Как уехал, так ещё не возвращался.

– Увидели бы.

– Конечно, увидели бы. Другой дорогой не проехал бы. Зимовьё, поди, ремонтирует. Сезон скоро. До Покрова совсем ничего.

– Ага, ничего! Картоха ещё не копана. Весь сентябрь, почитай, впереди…

– Куда она денется, картоха эта? Выкопаем. И сентябрь пролетит. Зима не за горами. К зиме-то, может, и обратно немца погоним, а, Матрёна? – остановился на пороге у двери в сени Ермоха.

– Кто ж его знает? Как мобилизовали, считай, по июлю мужиков, так до сих пор ни от кого ни слуху ни духу.

– Ни от кого никаких вестей?

– Ни от кого, – покачала головой Матрёна. – Было бы, так бабы в магазине сказали.

– Это сколько же наших уехало?

– Почитай, через двор.

– Напишут, поди. Почта полевая – дело долгое. Война вона где громыхает, а мы вона где живём. Письмам через всю страну идти…

– Давеча новости со столба у сельсовета слушал.

– Ну?

– Чего хоть нового? Бьют наши фашистов?

– Бьют, Матрёна. Только перья от них летят.

– Побыстрее бы уж общипать этого ирода Гитлера.

– Вот и я говорю, может, к Новому году попрём? У Глушака мнение спрашивал.

– Когда?

– Да разговаривали после сенокоса.

– И что говорит Матвей-то?

– Что говорит? Что говорит? Ничего не говорит. Не знает он.

– Откуда ему знать? Ни он не знает, ни мы не знаем. Никто не знает.

– А как думаешь, Матрёна, Сталин знает?

– А ты пойди спроси у него.

– Я серьёзно, Матрёна.

– Конечно, знает. Он знает всё, что нам, простым смертным, знать пока не полагается.

– Вот и я разумею, что Сталин знает. А если он знает, то особенно и переживать поди не надо? Как думаешь, Матрёна?

– Как не переживать? Вон сколько людей в июле на войну уехало. Только с одних нас полдеревни, а со всей страны? Представить страшно…

* * *

…В первые военные месяцы поля опустели. На фронт забрали главных работников – мужчин, а также технику и лошадей. Молодёжь мобилизовали на оборонные предприятия. Не хватало трактористов, комбайнёров и других специалистов. Вся тяжесть сельскохозяйственных работ легла на плечи женщин, стариков и детей. В этих условиях руководство делало всё возможное, чтобы обеспечить уборку и сдачу хлеба. Не случайно на страницах газет агропромышленная тема была основной. В июле 1941 года обком ВКП(б) обязал местные органы власти привлечь к проведению сельскохозяйственных работ все трудоспособное население, включая домохозяек и школьников. В таких чрезвычайных условиях своевременно убрать урожай 1941-го и подготовить землю под посевы следующего года не удалось. Началось сокращение возделываемых площадей, уменьшилось поголовье скота, резко снизилась урожайность.

– Слышь, Матрёна, – с порога известил жену Ермоха, вернувшись с собрания колхозного актива, – курсы механизаторов открываются.

– Когда? Где?

– Буквально на днях. При машинно-тракторных станциях. Председатель сказал, что для исправления ситуации решено усилить подготовку механизаторских кадров.

– И сколько будут учить?

– Трёхмесячные курсы без отрыва от работы.

– Понятное дело. Вон сколько народу забрали на войну.

– Был бы помоложе, тоже записался, – скороговоркой сообщил доверительно Ермоха.

– Чего?

– Тоже, говорю, записался бы. Председатель был на совещании в районе. Говорит, запись по хозяйствам идёт полным ходом. И на трактористов, и на комбайнёров. Говорит, что много женщин идут.

– Вот с этого бы и начинал: „много женщин“, – недовольно передразнила Матрёна, сделав акцент на последних словах мужа.

– Ну, едрёный корень. Кто о чём, а вшивый о бане, – с долей обиды в голосе ответил Ермоха.

– Вот-вот, „кто о чём“, – совсем беззлобно съязвила Матрёна.

– Да, мать, теперь в основном на бабах да ребятишках и будет держаться деревня, – серьёзно и без всяких намёков на шутки, – отозвался после долгой повисшей в тишине паузы Ермоха. Он сидел на табурете и смотрел в окно, за которым вились в воздухе первые снежинки.

– Да уж, – согласилась Матрёна, со вздохом тоже присаживаясь на табурет у стола. – С Миронихой давеча виделась. Говорит, в городе ввели продовольственные карточки на хлеб и сахар.

– Откуда она узнала?

– Так невестка-то в городе у неё. Письмо прислала.

– А-а-а, – понимающе протянул Ермоха. – Чего ещё рассказывает? Скоро, мол, наверное, карточная система распространится на мясо и рыбу, крупу и макароны.

– На всех, что ли, одинаково? Под одну гребёнку?

– Нет. Мирониха пояснила, что на четыре, как его?

– Что как его?

– Да слово запамятовала. А, вспомнила, категории. Четыре категории.

– И кого же это на кого поделили?

– Значит, на рабочих, на итээр, на служащих и на детей, то есть иждивенцев.

– Итээр – это, кажись, инженеры и техники?

– Да,