Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

10, хоть 20 лет. Он также утверждал, что в контролируемой мятежниками зоне не происходило никаких зверств. Без всякой иронии он настаивал, что любое убийство, которое было совершено в соответствии с распоряжением, было полностью законным и что внесудебные казни проводились «по правилам, изложенным в распоряжении, а не ради развлечения, как это делали наши враги, когда они с величайшей жестокостью сжигали людей заживо, бросали их в колодцы, взрывали их динамитом, выкалывали им глаза, отрезали женщинам груди»[1024]. Среди выдуманных им зверств было и такое: якобы в старинном городе Ронда множество заключенных убивали, сбрасывая их в ущелье глубиной более 90 м, по дну которого протекает река Гуадалевин[1025]. На самом деле в Ронде был зафиксирован единственный случай, когда мужчина, испугавшись, что его сейчас арестует комитет анархистов, покончил с собой, бросившись в это ущелье[1026].

Все, что мы знаем о радиообращениях Кейпо де Льяно, почерпнуто из отчетов прессы, которые публиковались на следующий день после трансляции, а также из отдельных фрагментов, записанных теми, кто их слышал. Когда эти два источника удается сравнить, становится видно, что то, что публиковалось в прессе, было бледным отражением свирепости исходных речей. Показательный случай произошел 15 августа 1936 г. – в то жаркое воскресенье, когда мятежники заявили о возвращении монархического флага. Тогда в который раз обострилась скрытая антипатия между Франко и Кейпо. Франко прибыл с Мильяном Астраем, но Кейпо отказался выйти встречать гостей, заявив: «Если Франко захочет меня видеть, он знает, где меня найти». Затем он с опозданием явился на церемонию, где начал произносить путаную речь, которая, по мере того как она становилась все длиннее и сложнее, вызвала лукавые улыбки у Франко и Мильяна Астрая. Пресса воздержалась от ироничных комментариев в адрес человека, который помог установить Республику, а теперь оскорблял ее флаг и демонстрировал безудержный энтузиазм по отношению к монархии[1027]. Португальский журналист описал эту церемонию под палящим солнцем так: «Выходит радиогенерал Кейпо де Льяно. Севилья его обожает. У всех на устах его непритязательные и вульгарные шутки, его резкий смех, его шумное красноречие»[1028].

В тот вечер по радио Кейпо еще раз воспел красно-желто-красный монархический флаг. На следующий день часть его выступления появилась в прессе – но не та, которая представляла собой яростное обличение красно-желто-фиолетового республиканского флага. Мы знаем о том, что он говорил, от поэта и пропагандиста Хосе Марии Пемана, который принимал участие в записи. Кейпо заявил, что «фиолетовый цвет в юности напоминал мне прежде всего о марганцовке, привычном средстве от гонореи и других болезней, которые несет нам любовь», что в очередной раз продемонстрировало его навязчивые идеи и, возможно, определенный сексуальный опыт. Обычно рядом с ним находился адъютант, который выключал микрофон, когда Кейпо использовал чересчур откровенную сексуальную риторику. В сообщении об этой речи в газетах не упоминалось последнее оскорбительное замечание, но мы не знаем, случилось ли это потому, что адъютант быстро среагировал, или потому, что позже вмешалась цензура[1029].

Редакторы газет понимали, что его наиболее возмутительные призывы к изнасилованиям и убийствам лучше не печатать. В самом деле, в штаб-квартире мятежников высказывались опасения, что перехлесты Кейпо могут наносить ущерб их делу за рубежом. Технические работники радиостанции часто могли предвидеть, когда Кейпо начнет сквернословить или говорить непристойности. Одному из них было поручено заглушать такие моменты с помощью шума от листа металла[1030]. Этого оказалось недостаточно. Соответственно, 7 сентября Куэста Монерео формализовал и ужесточил цензурные правила, которым до того инстинктивно следовала пресса. Некоторые из его четырнадцати пунктов были вполне обычными, направленными на предотвращение публикации конфиденциальной военной информации или упоминания в эфире как помощи Республике из-за рубежа, так и поддержки мятежников со стороны Германии и Италии. Однако Куэста отдельно требовал вычищать печатную версию радиообращений: «Из выступлений генерала должны удаляться любые идеи, фразы или оскорбления, которые, хотя они и точны и, несомненно, являются плодом крайнего рвения в выражении его патриотизма, неуместно или нецелесообразно публиковать по соображениям благоразумия, прекрасно понятным всем нашим квалифицированным журналистам». В частности, о злорадстве Кейпо по поводу расправ в инструкции Куэсты говорилось так: «Что касается репрессивных мер, не следует повторять шокирующих фраз или вызывающих отвращение подробностей. Вместо этого лучше осторожно указать, что "справедливость восторжествовала", "виновные понесли заслуженное наказание", "законные меры приведены в исполнение" и т. д. и т. п.»[1031]

Широко распространено мнение, что Кейпо выступал по радио пьяным. По словам американского посла, «его речи настолько напоминали речь крепко поддавшего человека, что лоялисты окрестили его "севильским пьяницей" и поставили на радио остроумную сценку с этим названием; в ней самые дикие высказывания генерала перемежались криками viva vinos [слава вину!]»[1032]. Флорентин Ара, профессор из города Хака, часто слушал Unión Radio de Sevilla, считая эту радиостанцию одним из лучших источников новостей. Он писал в своем дневнике о стыде и отвращении, которые он испытывал от речей Кейпо де Льяно: «Я надеялся услышать лидера, достойного широкой природы его движения; но непристойности, ложь и пошлости этого пьяного генерала, который, как предполагается, должен возродить Испанию, заставили меня почувствовать себя оскорбленным как человека и как испанца; я был возмущен»[1033].

Жена Джеральда Бренана Геймел Вулси писала в 1939 г.: «Он имел для нас огромное очарование, мы никогда не могли устоять перед ним». Они с Джеральдом находили его и забавным, и отвратительным одновременно:

Никого подобного ему никогда не было в эфире и никогда больше не будет. Он производит по радио впечатление поразительной личности, он создает образ, который, кажется, сочетает в себе свирепость и некое буйное, свирепое добродушие. Мне сказали, что он совсем не пьет, но у него нежный нечеткий голос и веселая развязная манера заядлого выпивохи. Он говорит часами, всегда совершенно непринужденно, иногда запинается на слове и поправляет себя, нисколько не смущаясь. Он говорит об «этих проклятых фашистах», а за его спиной слышен поправляющий его измученный голос: «Нет, нет, мой генерал, марксисты». «Какая разница!» – отрезает генерал и величественно продолжает: «Ну вы, канальи, анархисты Малаги, подождите, вот я доберусь туда через десять дней! Я буду сидеть в кафе на улице Лариос, потягивая пиво, и с каждым моим глотком будут падать замертво десять из вас. Я застрелю десять из вас за каждого нашего (ревет он), даже если мне придется вытаскивать вас из могил, чтобы застрелить!»

Годы спустя Бренан вспоминал:

Он великолепно держался на радио. Вся его натура, жестокая, шутовская, сатирическая, но удивительно живая и настоящая, проявлялась у микрофона. И это потому, что он не пытался добиться ораторского эффекта, а просто