Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

– Началось всё с того, что переехали мы с матерью твоей, моей женой, в новый дом! В совхозе участок выделили, материал предоставили. А строили мы с матерью сами, два года, в свободное время. Мы, конечно, праздник организовали – родню, гостей позвали. И среди всех приехала племянница матери твоей, Тамара, молоденькая девушка, но, знаешь, он красноречиво показал руками, – бабёнка уже такая, красивящая и всё в ней есть! Ну, понятно, тебя потискали, выпили понемногу за всё хорошее, молодые на танцы убежали. А у нас там парень был, год как из армии, да словно в ответку ей: красивый, весёлый, духовитый, работящий – всем на зависть! Звали его Вовка Гребеньков, и был он из семьи, где пятеро детей, единственный сын, с детства женским полом избалованный. Ох и загорелась у них любовь, как порох дымный. Где и огонь, и гром, и сила! А ещё бы… За тем все деревенские девчонки – только моргни, а эта появилась, как с другой планеты! Но, к чести, как вцепились друг в дружку, так держались до конца…

Отец предусмотрительно замолчал, я пошёл калиться. Через десять минут батя продолжил.

– Поженились они, вскоре две девчоночки появились, раз за разом, значит, по любви. Жизнь продолжается. Вовка – сварщик первостатейный. Вот лет уж к десяти прошло, поехал он в соседнюю деревню, вроде как в командировку, два помощника с ним, друзья, стало быть. Ну и закружилось там у них, без присмотра остались, кровь молодая искрит! И попросили их однажды новые подруги рыбки поймать, вода же вроде вот она, под боком. А этим что? Уж если показывать себя, то со всех сторон. Они на следующий раз из дома прямо по воде и подались, чтобы сразу дело обстряпать. И пропали…

Я, не ожидая такого поворота, немного даже растерялся.

– Как пропали, тут до соседнего совхоза одиннадцать километров по воде, на вёслах три-четыре часа.

– Да вот хоть двадцать минут, пропали и – всё. Через две недели Вовку нашли, первым. Но лето, сам понимаешь, что с ним стало в горячей воде. Опознали его только по ремню на брюках, с инициалами… И точно, как сегодня, гроб закрытый, горе без слёз – выплаканы – да надежда страшная: может, не он?! Вскоре второго опять по каким-то приметам узнавали, а третьего вообще к осени. Уже просто, что должен быть, совсем не узнанный, для счёту…

Отец, видя мою растерянность от рассказа, встал от стола и теперь уже всё объяснил:

– Не понятна мне, сына, жизня наша нонешняя, зыбкость постоянная, словно по болоту дорогу тропи́шь?.. Когда первенца дочку, да погодя сына сродили, не думал я о будущем, верил, что только лучше будет, только спокойнее и сытнее… И работал потому, как трактор, ни на секунду мотора не глуша. Счастье было осязаемо, – отец, закрыв глаза, правильно и чётко произнёс трудное слово, – потому и радость была. Жену, мать твою, любил и люблю как жизнь, самое родное и важное. Потому и ещё ребятёнка затеяли, – отец смотрел на меня и улыбался, зная, что понимаю, теперь разговор обо мне. Он сделал ещё глоток и, посмотрев стакан на «просвет», удовлетворённо продолжал. – Я тебя, сын, родил поздно, в сорок с лишним, да мать немного моложе. И теперь ой как не хочется зыбкости этой – боюсь я воды. Всё, говорят, из неё вышло и опять в неё вернётся, нужно ли? Мать по утрам к иконке обращается, покоя ей нет, может, найдёшь другую себе работу, по земле ходя. Не прощает вода ошибок, нет у неё авторитетов. А ведь мужики тоже не просто так – с пелёнок на воде росли, но одна ошибка и – всё, шансов нет, как у сапёров.

Отец выпил последний глоток, отодвинул стакан и устало, словно уже не надеясь на понимание, закончил:

– Не думал, что в старости покоя мне не будет. Но… не слушай меня. Вижу, что вас сейчас, всё поколение, от земли оторвало. И наука, что меня отец учил, вам уже не подходит. Потому, – батя встал, ткнув тяжёлой рукой в стол, – делай, как считаешь правильным. В конце концов, ты сам отец, тебе теперь решать за свою жизнь! Мы с матерью всегда за тебя, за вас! – Он, чуть пошатнувшись, вышел, забыв, что тоже хотел «погреться» в бане.

Ночью долго думал… «Жизнь не останавливается, даже если что-то заканчивается. Нужно многое понять, через что-то перешагнуть, с нерешаемым смириться. Но останавливаться нельзя! Пусть кончились отношения с женой, но ведь есть сын, и для чего в конечном счёте всё начиналось!.. А потом, мне тридцать – и в этом моё преимущество во многом и над многими!..» Засыпая, намечал планы на первое время: успокоить родоков, заработать денег, построить дом… А уж потом! Явственно всплыла Лада и, засыпая волосами, тихо говорила: «Я же не там осталась, а к тебе пришла…» Она целовала губы, но губы жгло, словно огнём. Открыл глаза: напротив, на подоконнике жмурится кошка, недовольная, что занял её подушку. Через незадвинутую штору солнце горячо целует лицо: «Вставай, вставай, всё продолжается!»

* * *

Оторвать местных мужиков от хозяйства, даже на короткое время, было делом проблематичным. Почти все ещё держали скот, засаживали огромные, до двадцати соток, огороды, в принципе не понимая, как покупать в магазине продукты, которые можно вырастить самим. Потому их рыбалку, больше как попутный заработок назвать нельзя. Но уже многие, уловив пока малоизвестную, но, несомненно, безграничную власть денег, начинали жить по другому закону: заработаю и то, что нужно, куплю. Здесь «заработаю» было равносильно «украду»!

Макар, всё-таки заставив свой организм жить по старой, с наличием курева и алкоголя, схеме, купив лодку с немощным пока мотором, тоже основал базу на острове, недалеко от меня. Как ни странно, работать с ним согласился Веня, вернувшийся буквально через неделю, весёлый и воодушевлённый. Оказывается, в свободное время он писал стихи и, набрав целую тетрадку, отнёс их в известный журнал, где обещали через месяц дать ответ.

Пропивший и раскидавший «куда полетело» свою долю, чуть не сгоревший вместе с Латком от польского спирта Вакула согласился поработать с ними «временно».

– Двум волкам, – он кивал на Макара, – в одном логове не ужиться. Чичас за лето-осень бабок с Латком набьём и тоже движочек сладим лёгенький, типа «Ветерка». Там уж посмотрим, кто тут рыбак правильный…

Они с Макаром часто пили горькую и только по какой-то счастливой судьбе оставались здоровы после «пацанских» разговоров. У Вени хватало ума в такие моменты к ним не лезть. Чаще всего он приходил по острову ко мне и, взяв лёгкую шпонку, уплывал на соседний остров. На этом островке, отрезанном от основного осенними штормами, ему приглянулась огромная берёза, наклонившаяся над водой. Вот около неё или даже забравшись в крону, он подолгу сидел, что-то вписывая в тонкую тетрадку.

Сам я работал с двадцатых чисел мая вполсилы, один растягивая по камышам полтора-два километра сетей, благо уровень воды в этом году позволял. Рыбу из сетей выбирал ночью на острове и рано утром вывозил на берег, где по предварительной договорённости сдавал по очереди перекупам, обычно Серёге или Ваньке.

Иосиф после весенней сделки больше не приезжал. Мысли о Ладе становились постепенно