Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

безболезненнее, скромнее и реже, не вызывая уже томительного мужского предчувствия. Много сил и времени занимало благоустройство базы, где решил всё же наладить уже большие, по примеру Татарина, коптильни.

Недели через две вспомнил, что обещал навестить Олега, и, взяв Веню, в очередной раз сидящего под своей берёзой, пошли на «татарскую» стоянку.

Вокруг Коровьего, по ещё кое-где видным следам весеннего пала сплошным ковром стояла густая ярко-зелёная поросль молодого камыша, создавая пейзаж фантастической красоты и радости неудержимой силы жизни. Олег, наверняка заметивший нас издалека, появился неожиданно, сильно хромая на правую ногу, но только когда несомненно меня узнал. Сразу стало понятно, что с ним недавно произошло что-то серьёзное.

– Ладно ты, Килилл, но плохо, – я думал мама с папой. Их долго уже нет, целый месяц… – И он заплакал, притягивая лодку.

Через час, угостив бедолагу полустаканом спирта из бортового НЗ, мы слушали его рассказ, словно криминальную милицейскую сводку.

– Папа с мамой уехали, говолят, жди немного, ещё листья не вылезут, велнёмся. Я жду, день, день, ещё потом лаза тли. – Он, жадно откусив от бутерброда с колбасой и сразу оправдавшись, – вкусно, – продолжал: – Сало кончилось, сухали тоже, вместо чая тлаву пью… и лыбу солёную ем. А потом лодка подошла большая, тли мужика весёлые, доблые!.. Они поздоловались и есть стакан, говолят? Я говолю, есть. Они выпили и мне дали выпить, тли лаза и ещё. Потом я опьянел и уснул…

В общем, эти мужики, появившиеся через неделю после отъезда хозяев, напоили Олега и, пристегнув его наручниками за ногу к огромному, пудовому яхтному якорю, найденному и притащенному на базу по весенней отмели самими хозяевами, украли всю наработанную ими за весну рыбу. Татарин, не имея возможность таскать улов на берег, рыбу просто солил в огромных ямах и, закрыв полиэтиленом, сверху заваливал снегом. Уже поверх снега накладывал камыш и густые сосновые ветки, что позволяло сохранять рыбу, в основном судака, до июня в отличном, слабосолёном состоянии. А по открытии навигации солёнка коптилась и без всякого риска продавалась по более высокой, чем свежая, цене перекупам.

Так вот, каким-то образом узнав об этом, лихие ребята опорожнили все ямы до одной, словно украл рыбу у себя сам Татарин. Олег же, проспавшись, понял, что приговорён к голодной смерти, так как ходить с огромной чугуниной на ноге ему из-за болезни и так ходящему с трудом, не получится. Его слова о мучениях и борьбе за жизнь вызвали у нас с Веней слёзы.

– Я ползу сначала. Потом ногу подтягиваю с железкой… а поднять, чтобы идти с ней, совсем не могу. Сначала ногой длыгал, думал, полву цепь, до кости кожу содлал, кловь клугом, больно. Вспомнил, что у папы молоток в сенках в ящике, туда полез, но челез положек пелелезть не получается. И олал, и плакал. Встану кое-как, но падаю в сенки, а нога на улице. Так и уснул в пелвую ночь… Плоснулся под утло, пошевелиться не могу, замёлз, как мамка говолит, в кость… Еле встал у двели, делжусь за стену, плачу… В туалет захотел – а как? Плямо тут, в столону, цепь оттянув… и нагадил, – парень, убрав со рта слюни и попросив ещё спирта, с надрывом продолжал:

– Солнышко взошло, смог пелевалить яколь челез полог… А там глина утоптана, дотянул до ящика с инстлументом… молоток нашёл и на колуне лаздолбил цепочку, а кольцо – нет, так на ноге и висит!

Олег, скуля, закинул ногу на лавку, задрал разорванную штанину и, отмотав тряпку, пропитанную ржавой сукровицей, открыл рану. Нога от ступни до колена была опухшая и воспалена, с рваными, прокисшими кусочками кожи. Стальное кольцо наручников от постоянных дёрганий затянулось до крайне возможного положения, перекрыв поступление крови в ступню, отчего последняя напоминала теперь натянутую на ногу синюю калошу… Само кольцо даже не шевелилось, сжатое опухшей плотью.

– Вот гады. – Венька вскочил и, обежав стол, надеялся внимательно осмотреть рану. Но прикасаться к ноге или, вернее к тому, что раньше ею называлось, Олег не давал, заранее взлаивая по-звериному в предчувствии боли.

Венька подмигнул, и я, поняв, долил спирта в кружку совсем уже пьяному парню. Выпив, страдалец неудержимо плавно потерял сознание, плаксиво бубня о своей бедовой проблеме.

– В больницу не надо, папа с мамой плиедут, будут лугать… мне железку снять, кот велнётся, ланку залижет.

Дальше всё происходило под руководством Веньки, удивившего меня в очередной раз. Он сразу, с упорством человека, понимающего, что делает, взял происходящее в свои руки.

– У меня на базе аптечка, там новокаин, пенициллин, шприцы и всё прочее. Только нужно кольцо снять, тогда, возможно, ему получится помочь.

Вскрыв ящики с инструментом, мы нашли у Татарина хорошую немецкую ножовку по металлу, на что Венька удовлетворённо отреагировал:

– Вот что значит человек продвинутый дядя Володя и дальновидный!

Подтянув бесчувственного Олега под стол, мы привязали раненую ногу к лавке скотчем, исключив ненужные сейчас помехи. Под самое кольцо, с трудом прижимая опухшее тело, подсунули широкую, но тонкую ручку супной поварёжки, обезопасив этим место для распила. Пилили по очереди, ответственно и аккуратно, оттого довольно долго. В процессе операции «больной» пришёл в себя и, открыв глаза, совершенно трезво и внятно попросил: – Отлезайте, только спилта дайте…тли литла, мне не больно будет, – потом снова пьяно потерял сознание. Когда, наконец, разрезали кольцо и освободили ногу, Венька пошёл на лодке за лекарством.

У меня было время осмотреть ещё раз базу Татарина, вернее, что от неё осталось. Дом не сгорел чудом. Огонь прошёл буквально в двух метрах, и только отсутствием ветра можно было объяснить этот счастливый случай, хотя от жара в окне полопались стёкла. Баня, стоявшая впритык к камышу, сгорела дотла, и только железная печь с высокой трубой обозначала её прежнее присутствие в чёрном квадрате, окружённом светло-зелёной травой. За пустыми свиными летними загонами из вкопанных столбов, обшитых длинными строгаными прожилинами – большая яма коптильни с нависшими над ней объёмными железными ларями на швеллерах с неплотными крышками. А по обрыву берега вдоль широкой тропинки – ямы разграбленных ворами погребов.

– Одна, вторая, третья. – Я считал, пытаясь определить масштаб работы, проделанной Татарином, и, как следствие, объём украденного. – Четвёртая!..

Даже по самым моим скромным подсчётам, в четырёх ямах на берегу и в пятой, под домом, рыбы было не менее пяти тонн. И понятно: чтобы вывезти всё это, нужна была не одна лодка, много времени и народа. Примерно прикинув сумму денег даже по свежей рыбе, я ужаснулся.

– Татарину повезло, что его с женой не было на острове! Лежать бы им сейчас в одной из этих ям или на фарватере втроём на глубине, привязанными к известному якорю… Олег же, как не представляющий опасности, вообще отделался детским наказанием!

Услышав звук мотора, я поспешил к дому. Веня приехал не один. С ним в лодке сидел бледный Макар, пытающийся перетерпеть «всухую» похмельный синдром. Он, по обыкновению, орал ещё издали, замолкая только на приступы головокружения и сухие рвотные позывы, которые провоцировала «морская болезнь» из-за незначительной качки в лодке.

Серёга показушно бодро выскочил, поздоровался со мной за руку, мельком оглядел лежащего на брезенте Олега и высказал свою теорию произошедшего, захватив объяснение своего появления здесь.

– Я бухать решил тормознуть, уже тяжело… Вакуле маленько спирта оставил, вареньем разведённого, пусть лечится. Лодку на цепь посадил, а то в деревню уполкает за добавкой, – и сразу уже без сомнения…