Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Чёрный уазик я заметил издалека, но, когда подчалил к берегу, Лада съехала в прибрежную низину, скрывшую машину от случайных глаз.

Она вышла из машины, и уже издалека была видна её беременность. Наверное, она, заметив, как моё лицо из радостного превратилось в растерянное, чуть улыбнувшись, успокоила.

– Всё хорошо, не переживай, просто захотела тебя увидеть, очень. Скоро же совсем не смогу сюда какое-то время ездить. – Она плавно провела руками вдоль выпирающего живота. Я обнял её, и Лада так знакомо и уютно положила голову мне на грудь. – Очень скучала по тебе, любимый.

Потом мы сидели в машине и словно пытаясь сделать больней, объясняли друг другу, почему так получилось и что будет дальше.

– Это мой ребёнок?

– Скорее нет, чем да. У меня есть муж.

Я боялся положительного ответа, но, услышав отказ и даже поняв, что именно его ждал, теперь по-детски закапризничал.

– Ещё недавно ты совсем не хотела о муже вспоминать. Не мог же я всю зиму ошибаться.

– Не мог… Ты не мог, родной… сама опять ошиблась.

Я вдруг понял, что она приехала сегодня поставить точку в наших отношениях. И совершенно точно знал почему. Но всё же надеялся услышать от неё какое-то оправдание, даже ложь, которая бы немного реабилитировала меня, да хоть что, только не правду. Но Лада молчала. Откинув голову на спинку сиденья и закрыв глаза, она плакала, больше ничем, не выдавая свою боль.

Нужно было уйти. Возможно, тогда бы остался шанс на своё оправдание… но нет.

– Ты его любишь?

– Да разве это важно?! Гораздо важнее, что ты меня не любишь… Ты, целуя и лаская меня, ни разу не позволил себе быть со мной честным и, возможно искренним. Понимая, как утонула в тебе, не дал мне почувствовать что-то большее, чем страсть, не разрешил поверить в мою важность тебе?..

Она больше не плакала и сев прямо, теперь говорила, не торопясь и не повышая голоса.

– А с Иосифом всё не так, и возможно я в нём ошибалась?! Он наверняка чувствует и понимает что-то… даже больше. Но ни разу, – она повернулась ко мне и повторила, – ни разу не выказал сомнения, ни одного вопроса неудобного не задал. Потому что любит меня как женщину и уважает как женщину. – Она вздохнула и как-то по-девчачьи беззащитно закончила: – Вот!!!

Вредный мотор, не успевший остыть, долго не заводился. Я накручивал верёвку на маховик, дёргал её рывком, снова накручивал и рвал, всеми грязными словами в мире помянув не вовремя сломавшийся электростартёр. Когда он всё же загудел, с трудом успокаивая дыхание, включил скорость и поднял глаза. Женщина, лучше которой в жизни я ещё не видел, стояла на берегу и махала рукой, прощаясь. Дав газ, я больше не оборачивался.

Сначала направив лодку на стоянку Кости, с полдороги передумал и, пройдя вдоль острова, чтобы Валерка, увидев меня, понял, что разговор с Ладой окончен, я пошёл к Татарину. Казалось, что именно он меня сейчас поймёт и поддержит.

На стоянке было видно, что сюда вернулась жизнь. Даже кот, который в тяжёлое время мышковал где-то по острову, теперь лежал на своём любимом месте, у большого пня, недалеко от уличного стола. Сам дядя Вова, Олег и черноволосый офицер, которого Татарин звал Грек, восстанавливали баню, натягивая вокруг торчащей памятником печи брезентовую палатку.

Увидев меня, хозяин обрадовался и сразу потащил к столу. Бросилось в глаза, что Татарин сильно сдал, осел, потерял ранешный мужицкий лоск. Не в пример предыдущим встречам был не ухожен, с немытыми глазами в провалившихся щетинистых щеках. И вдруг – до неприятного суетлив, постоянно оправдываясь за только что сделанное. Даже Олег, не успев привыкнуть к такому «папе», виновато молчал, вообще не поднимая глаз.

Гость же, которого Олег в перевес Татарину называл «дядя Антоша», наоборот, сел барином, облокотившись на стол и крякнув в предвкушении. Ещё было видно, что в дом вернулась хозяйка: в тарелках на столе, прикрытых чистой тряпкой, жареная рыба, нарезанный ломтиками хлеб, свежий батун.

– Давай, давай, спиртика по пятьдесят, за начало восстановления, – хозяин трясущейся рукой, испачканной банной золой, разлил из солдатской алюминиевой кружки по трём рюмкам спирт, виновато ойкнул, – ой, героического сторожа нашего пропустил, – долил в четвёртую.

– Ну, Кирилл, спасибо, что не бросил, что вовремя приехал, Олежка рассказал. Так неудача, а могло ведь, опоздай ты, горе…

Все выпили. Солдат, зажевав лук и ломая о стол посохший хлеб, подал, наконец, голос.

– Конечно, не опоздал, к самому шапочному разбору! И не рискнул ничем, и подвиг совершил?!

Меня прямо в печень кольнули слова Антоши, но и ругаться, тем более бодаться, точно сейчас нельзя.

– Мне ордена не нужно, орденов сейчас дефицит. А кто на что горазд, думаю, время скоро покажет.

– А ты чё, мальчик, – майор поднялся над столом, – во мне не уверен?

Я тоже поднялся с другой стороны стола, и мы в упор смотрели друг на друга.

Татарин резко обежал стол и, на секунду вернувшись в того Татарина, которого я знал ещё буквально осенью, прервал наш не начавшийся поединок.

– Ну хорош, молодой да взрослый. Успокойтесь оба два, нам теперь делить нечего, пока… Давайте повторим ещё по два раза, чтобы «тли» получилось, как Олежа любит.

Он, зачерпнув кружкой спирт из стоящей рядом фляги, скоро и удивительно точно разлил жидкость по рюмкам. Антоша-Грек со снисходительной улыбкой сел, ловко со стола бросив в рот кусочек хлеба.

– Давай, по три…

Выпив, закусывали молча, и, чтобы скорей закончить, хозяин снова налил.

С плавным опьянением мне в мозгу заскребла злость, до того неудержимая, что, забыв слова Татарина, стал искать на лице Антоши место, куда нанесу первый удар. И только тут вспомнил о хозяйке: «А где тётя Люся-то… Сижу, пью, угощаюсь и хозяйке спасибо не скажу?»

Татарин, всунув мне в руку рюмку, с явно слышимой злостью пояснил:

– Они с Василием Павловичем вчера вечером сети поставили на крупного карася. А сегодня уже два часа, как проверяют. Вот, наверное, рыбы хапнули, – он по-обезьяньи присел, гадко скорчил лицо и покрутил перед собой открытыми пятернями, – кормильцы наши?!

Заметно хмельной Антоша громко, со взвизгами засмеялся и, явно куражась, подхватил, – в натуре, их за смертью посылать, кормильцы!

Я встал, не прощаясь пошёл к берегу, за мной, припрыгивая в хромоте, поскакал Олег. Он схватился за нос лодки и, помогая оттягивать, негромко, но с отчаянием свистел:

– Они с войны плишли, сейчас в отпуске. На лодке плиплыли и лужья с собой, с одним стволом. И две фляги спилта, и гланаты тли, одну в озело блосили, только тихо взолвалось, говолят, очень глубоко. А у дяди Васи ещё пистолет, он его в лодке, в балдачке плячет. Мне стлелять давали, тли лаза стлелял, не попал. А мамка с ним плавает, папа говолит тихо пло неё, – бл…дь!.. И говолит, что всё лавно убьёт.

Олег уже зашёл по пояс в воду, но пьяно не чувствовал этого, торопясь и захлёбываясь слюнями всё бормотал что-то, надеясь, что я его слышу, и боясь, что услышат на берегу.

– Ладно, Олега, отцепляйся… Я всё понял, буду чаще наведываться в гости. Мы же корефаны?!

Он с готовностью затряс головой, украдкой махая мне ладонью на прощание… Злой и полупьяный решил двигать на остров к Косте. «Может, кому в харю врежу, – думал, выжимая до отказа ручку газа, – или девки