Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

class="p1">– Это война. Она давно началась, только мы ещё ссым себе сознаться. Воры дурачку-то голову не отрубили потому, что он всего лишь дурачок. У него спроси, кто был, он ответит «тли большие и доблые». – Макар презрительно плюнул, сел за стол и понюхал кружку. – Анестезин? Одобряю, – и уже с юмором, – доза выбрана правильно!

– Слышь, Серый, а он ведь так и сказал, – трое больших и добрых. – Я сел напротив за стол.

Венька разбирал аптечку, раскладывая медикаменты по столу.

– Он другого счёта не знает – три да больше. А если водки ему наливают, значит, добрые. Только Володе здесь теперь не жить, вернее, не работать на себя. Чую, новые хозяева сюда пришли.

Веня умело развёл пенициллин и ловко, как медбрат, разделив на две инъекции, уколол ногу сначала чуть сбоку провалившейся в опухоль бабки, потом, перескочив открытую рану, выше – в рыже-синий нарыв. Олег открыл глаза, но испуганно молчал, скорее всего, нас не узнавая. Добровольный врач раздавил в ложке две жёлтенькие таблетки, аккуратно посыпал этой пылью рану и, обернув ногу большими мытыми листьями подорожника, плотно повязал всё бинтом.

– Через три часа ещё укол можно, не открывая рану, – Веня сказал это как профессор мединститута.

– Ты чё дразнишься, – Макар продолжал с удовольствием нюхать кружку, – почему тли, а не четыре?

– Потому, что два дня, через три часа по уколу, – твёрдо проговорил Веня, – или заражение гарантировано. Ещё желательны перевязки.

Но окончательно проснувшийся Олег ни за что не соглашался уезжать с острова, даже на короткое время, мотивируя тем, что «папа его накажет».

– Они тебя и так, дурака, наказали, благо, что живой ещё, – Макар ударил кружкой по столу, – дай, Киря, грамм сто пятьдесят спирта нам с Олежкой, выпьем за дружбу, а? Олега?

Тот согласно заулыбался и радостно заболтал головой.

Через полчаса мы, закрыв дом и спрятав под сосновым пнём ключ, тронулись ко мне на базу, где Олег будет проходить лечение.

* * *

Всё, что происходит в стране, я узнавал от бати, почему-то боящегося этих перемен. Он при каждом удобном случае читал мне короткую лекцию о «политике и вообще», как сам это понимал. Я видел: что-то происходило вокруг, но постоянный гон за мнимой удачей не оставлял времени даже на простые размышления. К тому же здесь, вдали от центра, изменения происходили медленно, именно по привычному желанию селян жить спокойно, «как-нибудь с Божьей помощью», по неписаному закону деревни, где все друг другу какая-то родня.

Но наступившая демократия – эта сладкая девка, с которой всё можно, – очень быстро запудрила мозги и развязала руки. Пока мы этого не видели, но, словно заговорённые, стремились к пресловутой свободе всего и от всех, ещё не понимая, в какую яму добровольно падаем.

Стали появляться целые группы праздных людей, которые, по нашим понятиям, вроде как бы ничего и не делали, но были всегда с деньгами, а, следовательно, на высоте. По островам организовалось много стоянок, где люди просто отдыхали, беззаботно прожигая жизнь с весны до осени.

Нам они не мешали и даже, наоборот, часто обращаясь за помощью или какими-то услугами, приносили дополнительный, довольно ощутимый доход.

Постепенно эти знакомства перерастут в дружбу, иногда в другие, более серьёзные, отношения. Но это впереди, теперь же всё только начиналось…

Татарин с женой приехали в середине августа прямо к нам на остров на незнакомой лодке с двумя мужиками. Уже почти здоровый Олег кинулся к тёте Люсе и, захлёбываясь слезами, стал бормотать о всём пережитом. Сам прошёл мимо, не взглянув на родственника, и обратился сразу ко мне.

– Я всё знаю, Кирилл. Где батя твой рассказал, где ещё кто. После придёшь ко мне, обтолкуем ситуацию. Нужно понять, что происходит…

Мужики оказались офицерами, дембельнувшимися из Афгана. Что постарше, седовласый с посечённым лицом – капитан, помоложе, тёмный, но также почти седой, в полевой старой, но аккуратной форме – с майорскими звёздочками. Я поздоровался со всеми за руку.

– Олега не гноби. Если бы не напился, его бы просто убили. Так что он не виноват, только очень тебя боится. Мы завтра придём после обеда с Макаром, посидим, конечно, поговорим…

Вечером в деревне узнал, что у Латка умерла мать и, сдав рыбу, пошёл к нему. Латок сидел посреди ограды на крышке погреба, замещающей ему и лавку, и стол, с банкой браги и нащипанными коротенькими перьями свежего лука, сохнущими на крышке.

– Вот и всё, Киря, бабка моя осела. Как была на пятнадцать лет моложе бати, так пятнадцать и провдовствовала… Догнала его в возрасте и всё, не позволил больше. Как он в семьдесят, так и она четыре дня назад рождение справила. И вот… Захожу, сидит в кухне на порожке, голову прислонила к косяку, на коленях травка свежая гусятам нарвана. И улыбается… только глаза закрыты. Тронул, а плечо твёрдое. Выстыло уже, видать, с самого солнца сидела… Я-то со вчера в бане ночевал, выпимши был, чтобы не ругалась, на полку́ прилёг, вот как…

В анатомку женщину не возили, и через день мы похоронили её в тяжеленном гробу, сделанном Вакулой с дядей Саней. На жалобу могильщиков по поводу тяжести гроба Юркин отец, не стесняясь, ругался.

– Сухого лесу нет на пилораме. Раньше у любого прораба на стройке запас был, на всякий случай. Теперь – хорошо что сырого дали три доски. Сами окромили и строгали. Начальство только о сейчас думает, и потому, что возможно будет завтра, никому не интересно даже предполагать.

На поминки я не пошёл. Вокруг происходило столько интересного, что останавливаться и грустить даже на час не хотелось. К тому же ежедневный обязательный процесс сдачи рыбы и получения денег полностью поработил. Одно – гораздо хуже – двухдневный перерыв вызывал в душе неуправляемый и неконтролируемый процесс обиды, похожий на настоящую потерю денег. Вот их нет, но они могли же быть, если бы… В это «если бы» вкладывалось всё или почти всё, за малым исключением. К тому же стоило небольшое время не работать на своём негласном, известном всем заинтересованным, месте, как там сразу появлялся новый рыбак. И уже после двух-трёх его поставок вчера твоя территория сегодня становилась чужой. Потом спорь, доказывай, что мотор сломался или у соседа сына три дня крестили. Причём вчера ещё хорошие знакомые, запросто сегодня могли наглухо поругаться, с возможным боданием, где, как следствие, травмы и долгосрочные обиды…

Когда совсем уже собрался к Татарину, неожиданно появился Валерка. Он, не подчаливая к пирсу и с улыбкой показывая маленький конвертик, надуманно нескладно запел, заставив меня неподдельно заволноваться.

– А налей-ка мне сто грамм, тогда получишь телеграмм…

Он наконец подчалил и, взобравшись на пирс, продолжил свой танец прямо до стола у костра, закрытого от дождя и солнца брезентом.

Я выставил на стол начатую бутылку, схватил конверт и с непонятным волнением оторвал край.

«Здравствуй, родной! Валера повёз мужа к друзьям на остров, я осталась на берегу. Жду на машине за кордоном, надеюсь, сможешь приплыть».

Под строчками сначала было написано «твоя Лада», но «твоя» жирными полосами зачёркнуто.

– Я его к Косте на стоянку завёз. Они друзья, оказывается. Сейчас сам к ним занырну, там девчонок тьма, открытие сезона. Думаю, часа три посидим, потом повезу обратно.

Последние слова уже не слушал. Здорово, что мой тридцатый «Вихрь» хорошо