Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

— Я могла бы тебя уговорить. Могла бы. Только потом ты меня возненавидишь. Как видишь — у тебя есть выход, у меня его нет. Даже если ты останешься.

Она отстранилась от Зарубина и шагнула к двери.

— Не судьба. Я и не надеялась. Просто захотелось прижаться к тебе, вспомнить твои руки…

— Я тебя люблю.

— Все травой зарастет. Не думай обо мне больше. Если бы у меня была хоть такусенькая… надежда, я бы не ушла.

Она подошла к двери, постояла, словно в нерешительности, и, наконец, раскрыла ее. Все смотрели только на нее, когда она медленно спускалась по лестнице. На полпути остановилась, выдавила:

— Он пойдет.

Голованов повернулся к привставшему было Пустовойту.

— Что же вы молчите? Подводите итоги, ищите выход из безвыходного положения. Он нашел.

— Ты уверена? — спросил Пустовойт.

Наташа опустила голову.

— Я же говорил, что ты ему не нужна! — закричал Голованов в надежде, что его крик услышит и Зарубин.

— Ему сейчас Коля Бабушкин нужен, — вмешался Веселов.

— При чем тут Бабушкин? — растерянно пробормотал Пустовойт.

— Чтобы он его летать научил, — сказала Наташа и прошла к себе в комнату. Дверь за собой прикрыла неплотно, все услышали, что она заплакала.

— Глупо… — пробормотал Голованов. — Я бы согласился на все, что угодно, чтобы она плакала из-за меня.

— А давайте я с ним пойду! — вскочил вдруг со своего места Веселов. — Метеостанция даже лучше чем северные олени. Заодно поинтересуюсь, когда здесь зима закончится. Надоела переменная облачность со снегом.

Пустовойт тяжело опустился на свое прежнее место за столом.

— Никуда не надо идти… Выходите на связь и вызывайте вертолет. Сообщите, у меня плохо с сердцем. Можете даже сообщить, что инфаркт. Они прилетят, даже если будет ветер.

Услышав его, из своей комнаты вышла заплаканная Наташа.

— Можете идти и сказать ему об этом, — продолжал Пустовойт. — Пусть спит спокойно. А все остальное будет так, как я говорил. Его снимут, нас отдадут под суд. С сердцем у меня действительно неважно. Устал… Непозволительно устал…

— Предлагаю еще одно решение вопроса, — снова вскочил усевшийся было на свое место Веселов.

Схватив стоявший у входа тяжелый лом, которым Старик в лютые морозы поддерживал в рабочем состоянии речную прорубь, он поднялся по лестнице и засунув его поперек двери в боковые скобы, наглухо заблокировал сколоченную Головановым довольно тяжелую неуклюжую дверь, отгораживающую его кабинет от случайных или излишне любопытных посетителей, которые иногда случались в заезжей.

Услышав шум и возню у двери и почуяв недоброе, Зарубин подошел к ней и попробовав открыть, сразу обо всем догадался. На всякий случай постучал. Отозвался Веселов, все еще стоявший по другую сторону двери.

— Собрание жильцов единогласно постановило не рисковать вашей драгоценной жизнью, товарищ начальник. Она еще пригодится обществу и лично вам.

— Павел! — крикнул Зарубин. — Ты-то не должен думать, как они.

— Почему не должен? — тоже закричал Голованов. — Как раз я и должен. Больше чем кто-либо.

— Хочешь по-прежнему оставаться начальником фальшивого участка?

— Думаешь, если я открою дверь, восторжествует справедливость? Не смешно. Ты хоть представляешь, сколько вокруг нас таких фальшивых участков, никому не нужных контор, ведомств, отделов и подотделов, должностей и должностишек? Если из-за каждой из них бежать за сорок километров, тебе придется несколько раз обежать вокруг земного шара. Что касается меня — быть начальником фальшивого участка куда полезней для общества, чем быть начальником бесполезного участка, который очень скоро прекратит свое существование из-за своей бессмысленной затратности и бесперспективности. И тот и другой одинаково не нужны нашему прекрасному будущему, если это прекрасное будущее когда-нибудь наступит. В чем я очень и очень сомневаюсь.

— Судя по всему, ты очень устал, — не сразу отозвался Зарубин на эту тираду.

— Напротив. Я бодр и полон энергии. Под драгоценным и мудрым руководством твоего многоопытного заместителя готов оставаться начальником фальшивого участка до самой пенсии. Кстати, он говорит, что мы с ним похожи. Ты тоже так считаешь?

— Вспомнил сейчас песню, которую ты любил напевать, когда дела начинали идти неважно. Или усталость одолевала. Помнишь? — Зарубин негромко напел: — «Когда мне невмочь пересилить беду, когда подступает отчаянье, я в синий троллейбус сажусь на ходу, последний, случайный…»

— Напоминаешь о светлых днях безмятежной юности? — оборвал его Голованов. — Были когда-то и мы дураками… Хватит! Всем нам, в том числе и тебе, будет хорошо, если ты будешь там сидеть тихо и смирно.

Зарубин продолжил теперь уже насвистывать мелодию знакомой песни. Её было почти не слышно из-за продолжавшихся порывов ветра, но в то же время она как-то неожиданно вступила с ними в странное согласие и очень совпала с настроением почти всех обитателей заезжей.

— Я, например, тоже пою, когда у меня плохое настроение, — не выдержав нарастающего напряжения, сказал Веселов.

— Слушай, неудачник, ты мне начинаешь надоедать! — грубо заявил Кодкин.

— Как сказала бы теща: «Мы не звали вас, а вы приперлися», — отпарировал Веселов.

— Точно, — согласился с очередной цитатой из тещи Кодкин. — Чего вот ты к людям без понимания лезешь?

— Как, по-твоему, Бабушкин, чего я лезу к людям без понимания?

— Дурачок, наверное.

— Точно — дурачок, — снова согласился Кодкин. — Из тех, которым на месте не сидится. Сами не знают, чего хотят. Наш механик таких болтами зовет. Только без резьбы.

— Вполне устраивает, — неожиданно поддержал нелестное сравнение Веселов. — Без резьбы, значит, гайку не навинтишь.

— А то, что такие болты никому не нужны, тоже устраивает? — дожимал его Кодкин.

— Не так давно случился у меня веселый период в жизни… — подумав, решил ответить на заданный вопрос Веселов. — Играл на трубе. В ресторане «Садко».

— Понятно, — все еще продолжал злиться неизвестно на кого и на что Кодкин. — Оттуда, значит, рожки и ножки.

— Мне тоже тогда было все понятно. Философские выводы подсказывал наглядный повседневный опыт. Жрущие и пьющие в неумеренном количестве посетители этого далеко не богоугодного заведения. Танцующие… Если это можно назвать танцами. Санек, успокаивал я себя, играй на трубе и пей свой коньяк. Жизнь не так сложна, как об этом любят трепаться наши малоуважаемые руководители.

— А если бы вы работали врачом? Или милиционером? — не выдержал Ефимов.

— Или сторожем в морге… Вас понял, товарищ старший научный сотрудник. Мне тоже приходили в голову подобные мысли. Вы, например, по долгу службы охраняете природу, а вот они ее… покоряют. Бытие определяет сознание, говорят небезызвестные классики. А у меня какое бытие? Разношерстное. Значит, сознание, какое? Сам хотел бы знать. Поэтому и рванул в этом направлении. Показалось, что наконец узнаю, кто я такой.

— Узнал? — сбавил враждебный тон Кодкин.

— Пытаюсь.

— А когда узнаете, что потом? — спросил Ефимов.

— Потом суп