Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

— Не надо.

— Не хочу, чтобы ты ушел и не вернулся. Слышишь, снова ветер. Так воет… Мне страшно! — прижалась она к Зарубину.

* * *

Внизу в заезжей чуть теплилась догорающая печь. Вокруг нее сидели Бабушкин, Старик и Веселов. Керосиновая лампа на столе чуть освещала их лица. Укрывшись тулупом и отвернувшись к стене, кажется, наконец-то уснул Кодкин. Ефимов сидел за столом. Освободив себе угол, он что-то торопливо записывал в свою походную тетрадь. Опустив голову на согнутые руки, рядом сидел Пустовойт. Хорошо слышно, как словно передохнув, по извилистому пространству реки с новыми силами, подвывая, понесся ветер. Снова заскрипели и застонали деревья в тайге, запел свою привычную усыпляющую мелодию распадок Золотой. Последняя весенняя пурга по-прежнему властно хозяйничала в окрестностях.

Громко хлопнув дверью, в заезжую вошел занесенный снегом Голованов. Все, словно очнувшись от этого стука, зашевелились. Старик стал подбрасывать в печку оставшиеся дрова.

— Конец света! — объявил Голованов. — Даже для здешних мест ни в какие ворота. Дурака валяет ваша хваленая природа, товарищ старший научный сотрудник.

— Природа тоже способна предчувствовать, — не отрываясь от своих записей, отозвался Ефимов.

— Продолжаете пророчествовать о её неминуемой гибели? — усмехнулся Голованов, стряхивая с себя снег и стирая с усталого лица крупные капли. — Можете успокоиться, в ближайшие десять — пятнадцать лет ей абсолютно ничего не угрожает. Идея грандиозных перемен, судя по продолжительности вышепроисходящего свидания, приказала долго жить. Видите, уважаемый Борис Юрьевич, спокойно дремлет. Свет они так и не зажгли. Значит, что? Значит, красивая пешка успешно выполнила свою миссию. Да и погодка подмогла. Слышите, что творится?

— Знаешь, о чем я подумал? — не открывая глаз, заговорил Пустовойт. — Не Зарубин должен сейчас искать выход, а ты. Ты, ты… Думаешь, я не знаю о твоем проекте? Какие кроссвордики ты тут разгадывал.

— Надо же было чем-то заняться в свободное время, Борис Юрьевич. Времени этого благодаря вашим заботам у меня было предостаточно. Да еще странная особенность этих мест — не спится.

— Что-что?

— Не спится. Хоть убей.

— У тебя бессонница, а он твои прожекты отстаивает. Жизнью, можно сказать, готов рисковать.

— Ничем он уже рисковать не будет. Всё! Последний довод был самым неотразимым. Теперь можно и надо мной иронизировать. Кстати, а почему именно надо мной? И почему именно вы? Вы же полгода уговаривали меня на этот участок.

— Уговорил же.

— Это не вы уговорили. Это я плюнул на все. В том числе и на вас.

Пустовойт наконец открыл глаза.

— Единственное, что тебе осталось — плевать на всех. Есть такой способ самозащиты. Для оправдания собственного существования.

— Странно, что именно вы говорите об этом.

— Мне всегда было неприятно, когда кто-то вдруг оказывался похожим на меня.

— Я? На вас? — удивился Голованов. — Однако…

— Поспишь тут, как же… — приподнялся Кодкин. — Глаза закрою и на дно. Вода, падлюга, зеленая, густая… Главное, дверку никак открыть не могу.

— Последствия шока, — объяснил Ефимов. — Пройдет. А насчет того, что не спится, есть очень любопытные наблюдения.

— Чьи? — заинтересовался Кодкин.

— Я отыскал в областном архиве дневники экспедиции, которая работала в этих местах в начале прошлого века. Потрясающе интересные материалы. Я кое-что выписал… Сейчас найду…

Стал торопливо листать одну из своих тетрадей.

— Руководитель экспедиции, человек, судя по всему, удивительно спокойный и прозаический, вдруг записывает… Вот… Нашел… «Мы не спим уже четвертую ночь. Это похоже на наваждение. Днем еле держимся на ногах, в глазах туман, мошка облепила лошадей и людей. Кажется, если упадешь, то уже не встанешь. А ночью никто не спит. Все сидят, глядят на огонь, покачиваясь от усталости. Но глаза закрыть невозможно. Кажется, если закроешь глаза, случится что-то ужасное. Орочоны говорят, что здешние духи забирают у людей сон, чтобы они поскорее покидали эти места…» И вот еще… Тогда же записывает. «Не верю, что когда-нибудь здесь смогут жить люди. Эти места не для людей, с их крошечными заботами, мелочными обидами, боязливыми чувствами… С их превеликим множеством ненужных слов и постоянным страхом неизбежной смерти. Эти места для вечного безмолвия, для созерцания величия и ужаса природы, на которое обрекли себя здешние боги. Они не хотят, чтобы мы спали, когда они бодрствуют».

— Красиво, — задумчиво оценил Веселов.

Неожиданно в разговор вступил и Старик:

— Летом тут точно — ни ночей, ни сна. Одна маета. Выть хочется.

— А мне уже сейчас хочется, — заявил Голованов. — Не возражаете, если я немножко повою?

Он взял отложенную Веселовым гитару и, перебирая струны, стал негромко подвывать. Получилась не то песня, не то вой, не то плач.

— Прекратите! — не выдержал Пустовойт.

— В свободное время на своем рабочем месте занимаюсь, чем хочу. Хочу вою, хочу плачу, хочу смеюсь. Предлагаю повыть вместе, раз уж вы на меня похожи.

Снова стал негромко подвывать какую-то несуразную мелодию.

— Нехорошо поешь, — неожиданно вмешался Бабушкин. — Так петь надо…

Негромко запел что-то печальное.

Кодкина аж перекосило от недовольства:

— Как говорит теща: «С вами не соскучишься, но весело тоже не будет». Аж зубы заболели…

— Даже собаки тут не выдерживают, — вписался в общее настроение и Старик. — Сколь разов завести пытался, убегают, сволочи…

* * *

Завывание Голованова и пение Бабушкина стали слышны и наверху. Они вполне совпали по настроению с завываниями ветра и гулом недалекого распадка, который когда-то назвали Золотым, хотя золота там до сих пор не находили.

— Они что, с ума там посходили. Трагиконцерт среди ночи. По заявкам плохого настроения, что ли?

— По моим заявкам, — еле слышно прошептала Наташа.

— Ты о чем? — спросил Зарубин, целуя ее.

— Не хочу, чтобы ты ушел и не вернулся.

— Я дойду. Честное слово.

— Может быть, и дойдешь. Но от меня уйдешь навсегда.

— Не понял. Объясни.

— Если ты дойдешь, я снова буду не нужна тебе.

— Ерунда. О чем ты?

— Они швырнут меня как камень тебе на голову.

— Увернусь.

— Увернешься, если откажешься от меня. Я сама от тебя откажусь. Не хочу, чтобы меня швыряли. Я живая. Мне очень больно.

— Пойми, дело даже не в том, здесь строить или там. Дело в том, как жить дальше. По-твоему, я должен согласиться с тем, что происходит?

— Тогда согласись, что меня нет.

— Тоже не соглашусь.

— Согласишься. Или — или. С одной стороны, твои принципы, всеобщее будущее, с другой — неудобная любовница. Глупо даже выбирать.

— Ты тоже моя жизнь и мое будущее.

— Тогда останься.

Зарубин замер в тяжелом раздумье, пока наконец через силу не выдавил из себя:

— Не могу.

— Останься… — уже безо всякой надежды повторила Наташа.

— Я дойду, слышишь?