Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

— Ха-ха-ха… — грустно сказала Наташа. — Вы сами этому не верите.

Пустовойт подошел к ней, взял за руку:

— Ошибаешься — верю. Больше того — уверен. Он любит тебя.

— Если бы, — прошептала Наташа.

— Он привез тебе цветы. Значит, он знал, что ты здесь. Поэтому так рвался сюда. Он мог полететь в Москву, полетел сюда. В этом не было никакой необходимости. Зачем, спрашивается, он пошел на такой риск? Потому что знал — здесь ты.

— Перестаньте мучить её, вы!.. — закричал вдруг Голованов. Обычно мягкий его голос неузнаваемо изменился. Обычные насмешливость и ироничность вдруг сменились злобной раздражительностью, визгливой акцентированостью отдельных слов, вызванных, очевидно, полным неумением общаться в подобном тоне.

— Неужели ты еще не поняла? Он подставляет тебя, как ненужную пешку. Ты с самого начала была жертвенной пешкой в их подлой игре. Заранее продуманной жертвой. На случай, если что-то вдруг не так. Будешь уговаривать, плакать, просить. Вдруг клюнет, вдруг пожалеет. Тогда они его окончательно дожмут.

— Сядь на место! — в голосе Пустовойта тоже вдруг прорезались неожиданные железные нотки. — Ты-то чего суетишься? За два месяца не сумел уговорить, теперь нечего руками размахивать. Сказать, почему не сумел? К таким, как ты, женщины не приходят. Потому что ты никто, как и твой участок. Тебе скучно жить. Женщины это чувствуют на огромном расстоянии.

Неожиданно он стал на колени перед Наташей.

— Девочка моя! Прости меня, старую сволочь. Я действительно во многом виноват.

Наташа испуганно отступила от него.

— Вы с ума сошли! В чем… В чем вы виноваты?

— Я был уверен, что он тебя любит. Такую красавицу просто нельзя не полюбить. По Управлению слухи о вас со всех углов. А ему сейчас каждое лыко в строку. Знаешь, сколько у него недоброжелателей? Подавляющее большинство. Печенками чувствуют — не выжить им при нем. Они тебе, как не знаю чему обрадовались. Кардинальные перемены уже планировали. Доносы строчили во все инстанции. Я его восемь лет на это место тащил. Нельзя ему было спотыкаться. Нельзя…

— Что они обо мне наговорили?

— Ничего особенного, типичная ситуация. Бывшая еще вмешалась, уговорили… В общем-то, фэнтази на пустом месте. Пришлось вмешаться. Идея на время тебе исчезнуть, в общем-то моя идея. Грешен, каюсь. Ты молодец — поняла с полуслова, даже уговаривать не пришлось. А вот он, по-моему, так ничего и не понял.

— Что не понял?

— Серьезные перемены так вот сразу не делаются. Постепенно надо, исподволь. Разогнать дураков, заменить бездельников, подобрать своих людей, завоевать репутацию у высшего руководства. Я бы ему в этом деле лучшим помощником… А потом уже, потом…

— А потом суп с котом, — насмешливо среагировал на этот монолог Веселов.

— Пусть только останется, переждет эти два-три дня. Ты умница, ты прекрасно все понимаешь…

Он снова взял ее за руку и чуть ли не силой подвел к лестнице.

— Ну, иди же… Иди, иди. Ты спасешь его. Должна спасти.

Наташа стала медленно подниматься по лестнице.

— Вы отвратительны! — закричал Голованов.

— Иди, дочка, иди. Может, я действительно отвратителен, но я сказал тебе правду. Все, как есть…

Наташа тихо постучала в приоткрытую дверь и, не дождавшись ответа, вошла.

— Сказали, потому, что она вам выгодна сейчас. Интересно, что вы будете говорить потом, когда он не дойдет? Или погибнет… — Голованов подскочил к Пустовойту и, казалось, готов был его ударить.

Держась за сердце, Пустовойт обессиленно опустился на ступеньку лестницы, по которой только что поднялась Наташа. Заговорил не сразу, почти шепотом, обращаясь к одному Голованову:

— Я сказал правду, потому что она выгодна нам всем. В том числе и тебе. Что-то сердце… Устал. Денек выдался фантастический. Вот увидишь, она его уговорит.

— Почему сказал, суп с котом будет? — спросил у Веселова Бабушкин. — Тут совсем ни одной кошки нет. Откуда возьмешь?

В напряженной тишине, установившейся в заезжей после последних слов Пустовойта, смешной вопрос Бабушкина как-то сразу разрядил обстановку. Хмыкнул и повернулся на другой бок задремавший было Кодкин, невольно улыбнулся Ефимов. Веселов успокаивающе похлопал Бабушкина по плечу.

— Без проблем, Коля. Найдем кота. Из-под земли достанем. Хватит ему исчезать в неизвестном направлении.

— Под землей, однако, коты не водятся, — не согласился Бабушкин и обиженно отвернулся.

Только Голованов все еще не мог успокоиться.

— Он же ее не любит! С чего вы взяли, что он ее любит? Цветы привез? Это еще ни о чем не говорит. Просто он чувствует себя виноватым после всего, что вы там ей устроили.

— Обо всем говорит, — медленно, как несмышленому, стал объяснять Пустовойт. — Если после всего, что ему нашептали и наговорили наши доброжелатели, он привез ей цветы… Кто бы из вас после такого привез цветы? Вот именно. Мне бы, например, даже в голову не пришло. Уверен, тебе тоже. А он привез.

— Это я их привез, — крикнул с другого конца заезжей Веселов.

— Не понял… — медленно развернулся в его сторону Пустовойт. — Что вы там сказали?

— Это я привез цветы.

— Зачем? — не поверил Пустовойт. — Вы же сами недавно сказали, что не имеете к ним отношения.

— Передавали погоду. У нас весна, тепло. А здесь минус. Снег, ветер…

— Начал, продолжай, — подтолкнул замолчавшего Веселова поверивший ему на этот раз Голованов.

— Дай, думаю, повидаю далекие края, хороших мужественных людей, первопроходцев… Прикоснусь к героическим будням, почувствую дыхание времени… — ерничая, перечислял Веселов.

— Что почувствуешь? — даже приподнялся Кандеев.

— Смысл жизни… — Ернический тон его неожиданно сменился откровенным, почти исповедническим. — Бросил вполне приличную халтуру — и сюда…

— Что бросил? — почему-то заинтересовался Бабушкин.

Надо сказать, что из всех присутствующих он только Веселова признал «своим», с готовностью отвечал на его вопросы и не стеснялся задавать свои, уверенный, что ему обязательно ответят.

— Тебе, Коля, не понять, — подробно, как своему близкому другу, стал объяснять Веселов. — Устроился разъездным фотографом. Интересно стало, о чем люди вокруг думают. Только вот нервы не выдержали.

— С чего это они у тебя не выдержали? — заинтересовался Кодкин.

— В глаза людям смотреть. Тяжело это, Коля. Летать, наверное, легче.

— Ты бы по этому зимнику две-три ездки сделал, я бы тогда на твои нервы посмотрел, — проворчал Кодкин.

— По зимнику, хоть тысячу и один раз. А вот когда тебе люди каждый день в глаза смотрят… Думаешь сфотографироваться хотят, фотокарточку ждут? Это им кажется, что фотокарточку. Они ждут, что дальше будет. Что вообще с ними будет? Что им делать? Как жить? Для чего? Смотрят и ждут.

Он опустил голову и надолго замолчал.

— Так и знал, что с этими цветами что-то неладно, — проворчал Пустовойт. — Чувствовал. Есть что-нибудь от сердца? — спросил он стоявшего рядом Голованова. Тот словно