Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

Но постепенно в этом однообразном шуме стали отчетливо различимы странные посторонние звуки: невнятные голоса, вскрики, чей-то плач, всхлипы, оборвавшаяся песня, детский смех, шорохи оседающего снега, скрип старой ели, одиноко стоявшей рядом с заезжей.

— Это река, — стал объяснять Голованов стоявшим рядом с ним Кодкину и Зарубину. — Когда она просыпается, тут черт знает что творится. Голоса, шаги, крики. Однажды я даже услышал, как кто-то играет на гармошке. Выбежал — никого. Это река.

Старик, словно запрещая выходить, с силой захлопнул дверь и уверенно заявил:

— Вот-вот вода пойдет.

— Поехали? — спросил у Кодкина Зарубин.

Обойдя Старика, Кодкин открыл дверь.

— Счастливо оставаться, мужики. Не люблю, когда все на одного. Был у меня такой случай — пятнадцать суток заработал. Зато спал спокойно. Чего и вам желаю.

Он вышел. Одевавший куртку Зарубин задержался. В это время из своей комнаты вышла Наташа с заявлением. Увидев готового выйти из заезжей Зарубина, закричала: — Не пускайте его! Это же самоубийство!

Зарубин подошел к ней, забрал заявление, прочитал, что-то написал на нем, поцеловал Наташу и вышел.

— Как сказала бы теща: «Хороший был зять, где бы второго взять?» — пробормотал Веселов.

— Заткнись! — прошипела стоявшая неподалеку Наташа.

— Голованов… — окликнул только что уволенного им начальника участка Пустовойт. — Скажи им… Если доберутся, пусть высылают вертолет. Санрейс.

— Я скажу, — не одеваясь, направился к двери Веселов. — Заодно прощения попрошу у своего спасителя. Что-то я не то ляпнул. Со мной бывает…

Он выскочил наружу. На фоне едва начавшего светлеть неба с трудом разглядел стоявшую на берегу машину, две фигуры рядом. Побежал к ним.

* * *

— Покажи, что он тебе написал, — попросил Пустовойт Наташу.

Она протянула ему подписанное Зарубиным заявление.

Едва разбирая в полутьме написанное, Пустовойт прочитал вслух:

— Отказать… в связи… с производственной необходимостью… Я так и думал…

Он через силу поднялся на ноги, с трудом открыл дверь в апартаменты Голованова, вошел и закрыл дверь за собой.

— История, между прочим, знает примеры, когда удавались самые безнадежные предприятия, — задумчиво пробормотал застывший посередине заезжей Голованов.

С неожиданной для самого себя горячностью ему возразил Ефимов:

— Я не считаю их решение безрассудным!

— Я не о них, я о себе. Если они все-таки проскочат через все эти Трубы и Гребенки, то, может, окажется тогда, что и я тогда не зря торчал здесь эти ужасные два с половиной года. Заманывал кота в темную комнату, надеясь, что он когда-нибудь замяукает.

— Мне кажется, что он уже орет во все горло, — сказал Ефимов. — Лично у меня он уже давно путается под ногами.

— Спасибо за оптимизм. Вашу бы уверенность богу в уши. А вот мой предполагаемый брак с Натальей Степановной, на который она так мужественно согласилась, кажется, окончательно тогда канет в лету. Не ошибаюсь, не правда ли? — спросил он Наташу.

— Вы же не любите меня, Павел Дмитриевич, — грустно улыбнулась Наташа. — Вы меня только жалеете. А я — вас.

— Неплохой стимул для надежды. Во всяком случае, в одном ты можешь быть совершенно уверена — я никогда тебя не обижу. И никому не дам обидеть.

Прислушался.

— Кажется, завелись. Пойти проводить…

Накинув куртку, он торопливо выскочил наружу. Ефимов и Старик поспешили следом.

Изо всех сил сдерживаясь, чтобы снова не разрыдаться, Наташа, зябко кутаясь в платок, села на нары рядом с Бабушкиным. Заговорила не то с Бабушкиным, не то сама с собой.

— Давно заметила, что если кого-то провожаю, то это навсегда. Не умею провожать. Хочется завыть, как собака, вцепиться, не отпускать. А они все равно уходят. Лучше не провожать.

— У меня тоже баба красивая была, — сочувственно отозвался на ее невнятный монолог Бабушкин. — Мы друг друга знаешь, как любили? Уйду в тайгу, никогда не боялась. Тебе, говорит, в тайге дом, ты её больше чем меня любишь. Смеялась, однако. Потом, когда заболел, какой из меня кормилец стал? Плакала маленько, потом к другому ушла. Я не стал сердиться. Дочку только жалко было. Дочка у меня хорошая… У тебя почему никого нет — ни дочки, ни сына?

— Не знаю. Так получилось.

— Нехорошо, когда баба такая красивая, как ты. Мужикам беспокойства много. Все время думать о тебе надо, смотреть надо.

— Чего на меня смотреть? Раз посмотрел — и все понятно.

— Почему понятно? Ничего не понятно. Красота для всех, чтобы всем хорошо было. Птица летит, смотришь — радуешься. На тебя сейчас смотришь, сердце, однако, болит. Немножко себя жалко, немножко тебя жалко, немножко всех жалко. Почему так?

— Не знаю.

— Ничего ты не знаешь.

— Ничего я не знаю.

— Я, однако, знаю.

— Что ты, Бабушкин, знаешь?

— Знаю, знаю. Я все знаю. Зачем одна живешь? Баба не должна одна жить. Когда одна живет, совсем ничего не понимает.

— Чего она не понимает?

— Ничего не понимает. Как ты.

— А когда не одна?

— Когда не одна, все понимает. Детишек понимает, мужика понимает, себя понимает. Пойдет в тайгу, все слышит. Как саранка растет — слышит. Как кабарожка бежит — слышит, как птица падает — слышит.

— Почему падает? — удивилась Наташа.

— Как не понимаешь? Когда птица падает, значит, умерла.

— Убили?

Бабушкин недовольно покачал головой:

— Птиц нельзя убивать. Птица летать должна. Как ты.

— Разве я летаю?

— Ты красивая, летать должна. Не будешь летать, упадешь. Упадешь, умрешь, однако.

— А сейчас? Сейчас я летаю или упала?

— Падаешь, однако, — грустно объяснил Бабушкин. — Упадешь — умрешь. Умрешь, совсем никому не нужна будешь. Видала, сколько камней лежит? Все живыми были. Сейчас совсем никому не нужны.

На крыльце заскрипели шаги. Друг за другом в заезжую вошли её оставшиеся обитатели — Старик, Ефимов, Веселов, Голованов.

— С умом пошли, — объяснял им Старик. — Шиверу по левой стороне обежали. Вода не догонит, глядишь проскочат. Им бы только «Трубу» пробежать. А там, в случае чего, на берег выскочат, переждут.

— Что за «труба» такая, если не секрет? — спросил Веселов.

— Как Шаманку обходить станешь, — охотно стал объяснять Старик, — там скалы ровно стены с обеих сторон. Хоть головой об них бейся. Летом по большой воде и то страх идти — ревом все ревет. Самое гиблое место. Им только его и проскочить.

— Боялся им вслед смотреть, — признался Ефимов. — А когда с силами собрался, только красный огонек вдали. Вверх — вниз, вверх — вниз…

— Красиво воспринимаешь жизнь, товарищ ученый. Тайны, загадки, огоньки… — проворчал Веселов. — В кабине снегу намело, переднее стекло выбито… Хорошо, что ветер боковой.

— Так и боковое расколотило. А за поворотом в аккурат навстречу хлестанет. Хорошо если стихнет под утро…

Голованов тем временем разглядел на столе подписанное