Психология любви: Загадочный дар эволюции - Александр Григорьевич Асмолов

цель, ориентируясь на которую мы прописываем подробно все пункты договора, – это описание возможных сценариев в случае негативного развития событий. Если случится нечто непредвиденное, что может вызвать у нас отторжение от партнера, то благодаря контракту мы можем пришпилить наше негодование действиями, поступками или внешним обликом Другого, как бабочку булавкой.

Когда люди используют язык насилия и вербальных манипуляций, они добиваются жесткой власти над жизнью другого человека в самой ранимой из сфер межличностных отношений – сфере его чувств и переживаний.

Абьюзеры ломают судьбы людей, превращают семейные или партнерские отношения в трагичные спектакли насилия, о котором жертвы насилия порой не решаются рассказать по тем или иным особенным мотивам.

Прикрываемые расхожей фразой «Мой дом – моя крепость», абьюзеры нередко мешают помочь жертвам насилия и увидеть, что «мой дом» превратился в камеру пыток, к цене которых социальный мир нередко остается глух и нем. И все это происходит под флагом лицемерной защиты права на приватные семейные взаимоотношения.

Сила диктата вербальной агрессии в межличностных отношениях привела в ХХ столетии к выделению особых пластов отношений, для обозначения которых стали использоваться слова-кальки с английского:

● абьюз – злоупотребление отношениями, оскорбление, психологическое, физическое, сексуальное насилие;

● газлайтинг – слово произошло от названия фильма «Газовый свет», в котором мужчина специально делал так, чтобы газовые лампы горели приглушенно, а потом убеждал жену, что ей это только кажется, чтобы свести ее с ума;

● гостинг (от слова ghost – привидение) – внезапное прекращение отношений без причин, когда человек становится «призраком» для собеседника, и т. д.

Но люди нередко используют эту лексику, уже ставшую профессиональной, чтобы добиться контроля над ситуацией и получить то, что называется еще одним англицизмом эмпауэрмент (empowerment), который можно перевести как «придание силы, наделение властными полномочиями».

Ради большего контроля над возможными ситуациями мы становимся теми людьми, которые присваивают себе право обозначать теми или иными профессиональными терминами то, что происходит в межличностных отношениях.

За их счет мы тщательно выстраиваем свои границы и прописываем любую возможность отомстить за их нарушение. Тут вспоминается известная каждому врачу, педагогу и психотерапевту мысль о том, что слово не только лечит, но и калечит.

Немаловажен и такой аргумент: знание соответствующей лексики сразу относит человека к некоему слою «знающих» людей, с которыми легко находить общий язык.

Но вторжение нового языка правовых норм в пространство интимной коммуникации – это зона особых социальных и межличностных рисков, вплоть до тяжелейших политических конфликтов. Напомню, что суды над крупными политиками и бизнесменами связаны с так называемым харассментом, они уже многие годы заполняют страницы газет так называемыми жареными новостями и не уходят из массового сознания.

А в результате – публичное омертвляет личное.

Я отдаю себе отчет, что любые, даже самые робкие возражения против договорных форм отношений в наши дни могут рассматриваться как оправдание насилия. Однако я вижу, что договор нисколько не отменяет реального насилия и, к сожалению, не мешает ему, ведь насильник по определению – нарушитель границ и никогда ни о чем не спрашивает. С ним бесполезно повторять: «Мне неприятно». В то же время сближение с добрыми намерениями сталкивается с тысячью препятствий.

В условиях реального конфликта язык договора, язык предотвращения ущерба и негатива перестает работать. Люди начинают обвинять друг друга одинаковыми словами: «Абьюзер не я, а ты!» Это ничем не отличается от старых конфликтов – кроме, пожалуй, одного: попытки полностью избежать ответственности.

Помните тютчевское: «Мысль изреченная есть ложь»?

Пойманный и закованный в современные распространенные упаковки язык перевоплощается в свою противоположность.

При этом упускается из виду самое главное и психологически точное: сама суть языка как трансляции личностных смыслов – в его вербальной неуловимости.

Когда Булат Окуджава роняет: «Ваше величество женщина, да неужели – ко мне?» – то психологическим подлежащим является это самое «неужели».

Язык любви уникален именно передачей этого замирания перед чудом.

И когда Александр Галич признаётся жене:

Как мне странно, что ты жена,

Как мне странно, что ты – жива!

А я-то думал, что просто

Ты мной воображена… —

он делится с нами чудом посюсторонности любви.

А Наум Коржавин то и дело испытывает любовь как переход границ между Любимой и Миром:

Мне без тебя так трудно жить,

А ты все смотришь, все тревожишь…

И кульминация:

Ты мир не можешь заменить,

Но ведь и он тебя – не может.

Земной язык любви и есть смысловой язык, язык личностных смыслов, язык незавершаемых перевертышей и ускользающих догонялок. Хотя нам и страшновато в этом признаться, но этот пыл, эта восторженность при встрече с чудом в принципе непереводима на язык договоров.

Любовь – внутренний диалог на двоих?

Любовь рождается тогда, когда другого понимаешь без слов. Когда общаешься смыслами, а не только словами.

Язык любви – это общение с Другим как с самим собой. Мой любимый психолог Лев Выготский называл подобное общение, поднимающееся до Монблана понимания, внутренней речью. В одной из глав своего классического произведения «Мышление и речь» Лев Выготский обращается к драме взаимоотношений между смыслом и словом. Для описания языка любви, совершающегося без слов, он прибегает к потрясающему по психологической точности фрагменту из книги другого Льва – Льва Николаевича Толстого. В «Анне Карениной», толстовской драме о любви, бросающей вызов мнениям света и принятым социальным нравам, за крупными мазками толстовской смыслописи предстает кульминация любви как понимания друг друга.

Эту кульминацию любви я и называю: любовь как внутренняя речь – одна на двоих.

Послушаем, что пишет об этом Лев Семенович Выготский:

«…Яркие примеры таких сокращений внешней речи и сведения ее к одним предикатам мы находим в романах Толстого, не раз возвращавшегося к психологии понимания. "Никто не расслышал того, что он (умирающий Николай Левин) сказал, одна Кити поняла. Она понимала потому, что не переставая следила мыслью за тем, что ему нужно было". Мы могли бы сказать, что в ее мыслях, следивших за мыслью умирающего, было то подлежащее, к которому относилось никем не понятое его слово. Но, пожалуй, самым замечательным примером является объяснение Кити и Левина посредством начальных букв слов». «"Я давно хотел спросить у вас одну вещь". – "Пожалуйста, спросите". – "Вот", – сказал он и написал начальные буквы: К, В, М, О, Э, Н, М, Б, З, Л, Э, Н, И, Т. Буквы эти значили: "когда вы мне ответили: этого не может быть, значило ли это