Психология любви: Загадочный дар эволюции - Александр Григорьевич Асмолов

Все эти люди готовы выстоять очередь к Джульетте в самой нежной из надежд – надежде получить капельку счастья любви!

Этот аттракцион вечен и одновременно трагичен. Он привлекает всех этих людей не просто так. Их манит и притягивает таинственное вещество вечной любви, которое я вслед за поэтом и мыслителем Ольгой Седаковой хотел бы назвать «веществом человечности».

Осмелюсь выдвинуть наглую гипотезу. Пока на планете людей ощущается дефицит любви, любовь (какие бы катаклизмы ни происходили) будет продолжать править миром.

Любовь безгранична и разлита по всему миру. Влюбленные, как герои известной картины Марка Шагала «Двое над городом», парят и над городом, и над человечеством.

Мне кажется, что эта вселенская беспредельность любви сложно уживается с совершенно иной тенденцией – тенденцией всегда, везде и во всем обрести автономию, сберечь, отстоять границы своей самости.

Известный феномен личной границы, персональной территории своего «я» связан с мощной смысловой установкой отстоять неповторимость своей индивидуальности, своего уникального и бесподобного «я», со стремлением быть признанным, понятым и оцененным. Нарушение личной границы воспринимается нередко как физическое или психологическое насилие.

Упоминанием о любви нередко прикрывались совсем иные намерения и стремления. Если взглянуть на самую суть этих стремлений глазами Эриха Фромма, то я бы охарактеризовал их как «стремление иметь», а не стремление быть. В сознании всплывает известный выкрик героя из произведения Александра Николаевича Островского «Бесприданница»: «Так не доставайся ж ты никому!»

В этих исторических контекстах «любимого» или «любимую» не любят. «Любимого» или «любимую» имеют, «любимым» или «любимой» овладевают, приватизируют.

Проявившаяся в истории человечества упаковка любви в партнерские отношения стала шаг за шагом оттеснять привычные формы семейных отношений, где явное или подразумеваемое доминирование одного из членов семьи считалось нормой.

Новый тип отношений заставляет людей ревностно охранять личную автономию. Предполагается, что люди, находящиеся в договорных отношениях, ни в коем случае не должны растворяться друг в друге, вмешиваться в дела партнера или же чрезмерно интересоваться ими. Иначе не сойдется баланс: будет оставаться ощущение, что кто-то кому-то сильно недодал. Но если границы никогда не стираются, не получается ли так, что любящие изначально принимают на себя особую роль: роль пограничников собственного «я»? И тогда вряд ли сентиментальные рассуждения о любви как одном сердце на двоих будут уместны.

Любовь дает единение и связи, которые заставляют нас ощущать себя частью чего-то неизмеримо большего, чем наши автономные «я», охраняющие свои границы и страхующиеся от рисков депрессий.

Домостроевская парадигма патриархальной семьи стремилась жестко зафиксировать новое «мы», причем в этом кентавре исходно главой был носитель физической или финансовой силы. Главой и владельцем… Вспомните пословицу: «Муж и жена – одна сатана», – подобное единство цементируется, огрубляется, существует в социальном и экономическом плане, при этом душа женщины может подавляться и вообще не приниматься в расчет.

«Любовь по контракту» отшатывается от «мы» и постулирует: «мы» – не нужно. Мужчина и женщина вовсе не должны быть «одним целым». Даже в сексуальных отношениях, во имя предупреждения чрезмерных излишеств, каждое прикосновение должно быть регламентировано.

Если в любви люди беззаветно отдаются друг другу, то и риск оплаты за подобное безграничное растворение друг в друге становится слишком горьким.

«Любовь по контракту» имеет одно грустное последствие: одиночество на двоих. При этом партнеры могут тешить себя разговорами о чувствах, переживаниях и даже страстях. Но подлинное сочувствие, подлинное сопереживание, подлинное сорадование в подобных отношениях легко улетучивается, испаряется. Ведь всегда что-то нужно оставить для себя, обеспечить страхование по вкладам на случай нарушения границ.

Но многочисленные истории любви как соединения душ, истории Ромео и Джульетты, Данте и Беатриче, Петрарки и Лауры, Тристана и Изольды вступают в ценностный диссонанс. Любовь дает единение и связи, которые заставляют нас ощущать себя частью чего-то неизмеримо большего, чем наши автономные «я», охраняющие свои границы и страхующиеся от рисков депрессий.

Любовь меняет восприятие мира и трансформирует наше чувство автономного «я». Границы между тем, что лежит внутри моего физического «я», и тем, что внутри моего «поля влияния», становятся взаимопроницаемыми. Из любви, изнутри любви я вижу больше сходства между собой и другими.

«Любовь по контракту» имеет одно грустное последствие: одиночество на двоих. Подлинное сочувствие, сопереживание, сорадование в подобных отношениях легко улетучивается, испаряется.

Вряд ли на земле найдется хоть один человек, который ответит на вопрос, насколько беспредельная любовь соотносится с жесткой действительностью. Договаривание фраз друг за друга, «чтение мыслей», диалоги, подобные толстовскому диалогу между Кити и Левиным, – это символ доверия, понимания, рождающегося в подлинной любви. Лев Семенович Выготский описывал этот феномен так, что я назвал его «внутренней речью на двоих».

Но, как объясняет другой мыслитель, мудрый представитель диалогического персонализма Мартин Бубер: отношения «Я-Ты» требуют слишком большого напряжения, чтобы находиться в них непрестанно. Жизнь любящих – это вечное стремление к любви, вечное воспроизведение ее незавершенности, но не гарантия беспрерывного пребывания в счастье.

Если же, напротив, доминирующей установкой становится фиксирование границ и прав, если границы постоянно очерчиваются – откуда же в любви народится совместность? Ведь тогда любовь не только не представляет наивысшую ценность, но даже выступает символом многих опасностей.

А значит, лучше вообще не тратить слов на чувства: чувство – личное дело каждого. Мы просто выносим любовь за скобки.

Как писала в середине XX века не раз упоминаемая мной Ханна Арендт:

«Любовник никогда не бывает отделен от того, кого он любит; он принадлежит ему… Поскольку человек не самодостаточен и поэтому всегда желает чего-то вне себя, вопрос о том, кто он такой, может быть решен только объектом его желания. Строго говоря, тот, кто не любит и не желает, – ничто. <…> Человек как таковой, его сущность, не может быть определен, потому что он всегда стремится принадлежать чему-то вне себя и соответственно меняется… Если можно сказать, что он вообще имеет сущностную природу, то это будет недостаток самодостаточности. Следовательно, он вынужден вырваться из своей изоляции с помощью любви. Для счастья, которое является противоположностью изоляции, требуется нечто большее, чем просто принадлежность. Счастье достигается только тогда, когда любимый становится постоянным неотъемлемым элементом собственного бытия».

Любовь – незавершающийся гештальт?

Романтическая любовь всегда строится по законам прерванного действия.

Я всегда привожу пример: не было бы никогда «Божественной комедии», если бы Данте всю жизнь не был безнадежно влюблен в Беатриче. Она всегда оставалась недостижимой мечтой, идеалом, о встрече с которым он мечтал. Мы знаем и