Психология любви: Загадочный дар эволюции - Александр Григорьевич Асмолов

Почти каждый из нас, кто любил (да и многие из тех, кто не очень-то любил), бывало, произносил с пафосом или без оного:

– Я без тебя жить не могу…

– Ты – моя Жизнь…

Поверьте, сам про это не раз говаривал, с полной верой в подлинность и неповторимость таких признаний в ситуациях овладевшей мною любви. И всегда это было правдой, правдой от начала и до конца.

Эта лексика и лирика чувств становится реальностью и подтверждается в океанах страсти юношеской и девичьей любви. И отнестись к ней надобно не со снисхождением видавших виды взрослых, будь то родители, учителя или нечаянные свидетели, а очень и очень серьезно… Трагедийная статистика подростковых суицидов – статистика отчаяния безответной любви в самых разных уголках нашей большой планеты – увы, явное тому подтверждение.

Но психологически и экзистенциально происходит нечто иное, когда люди проживают свою жизнь долго и счастливо, такое, поверьте, и не в сказках бывает, но умирают они… не в один день.

Об этой трагедии невозможности существования друг без друга и повествует Николай Васильевич Гоголь. По большому счету Гоголь передает смысл любви как психологического симбиоза. И не требуется здесь, как бы сказал другой гениальный писатель, Михаил Афанасьевич Булгаков, никаких доказательств. Передам слово Гоголю:

«Однажды весной их кошка сбежала гулять с лесными котами. А летом Пульхерия Ивановна умерла, ничем даже не болев: она почему-то была уверена, что умрет. В пропавшей кошке ей увиделся недобрый знак.

Афанасий Иванович был потрясен так, что не мог поверить. И даже не плакал.

Пульхерию Ивановну похоронили. Вернувшись с похорон в опустевший дом, он увидел пустой стул, на котором обычно сидела его жена. И слезы прямо полились потоком…

…Пять лет, как умерла Пульхерия Ивановна. А казалось, что Афанасий Иванович постарел на двадцать пять лет…

…Гость чувствовал, что старость тут ни при чем. А на сердце становилось так горько, что не было конца этой горечи и печали…

Вскоре Афанасий Иванович умер: однажды днем ему показалось, что в саду его окликнула Пульхерия Ивановна. И это было единственное радостное событие последних лет. Он сразу понял, что скоро умрет, и вздохнул с облегчением. Его похоронили рядом с женой».

Шекспир и Гоголь.

Ромео и Джульетта.

Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна.

И там, и тут две души сливались в одну.

И там, и тут двое стали одним. И для меня и «Ромео и Джульетта», и «Старосветские помещики» – это совсем по-разному печальнейшие истории – подтверждение прорастаний, превращений двоих в одно целое, в один гештальт, в единый психологический симбиоз. Можно искать и другие интерпретации этого непознаваемого дарованного людям Чуда. Но все-таки, как бы ни старались передать смысл этого чуда поэты и писатели, философы и психологи, да кто бы к этому чуду ни прикасался – лучше знакомого каждому и одновременно бездонно непознаваемого слова, чем «любовь», не найти.

От значений к смыслам – психотерапевтические диалоги

Меня часто спрашивают в разных формах, насколько я «верю» в семейную терапию, насколько терапия может что-то поправить, склеить. Этот вопрос интересен и сложен для меня.

Любой гуманистически настроенный человек, тем более психолог, не может не видеть, как на практике терапия может содействовать взаимопониманию в семье и предотвращать разрывы. Если любовь – каждодневный труд по воссозданию пространства совместности, то людям в паре должно хотеться проделывать этот труд друг для друга. Психолог, семейный терапевт способен содействовать людям в том, чтобы возникала мотивация жизни одной на двоих.

Существует немало направлений в психологии, не связанных с вывеской «семейная терапия».

Мастерами понимания друг друга были Карен Хорни и Эрих Фромм, им был и остается для нас основатель экзистенциальной логотерапии, терапии смыслов, Виктор Франкл – подлинный мастер понимания смыслов. Среди них и мастер недирективного гипноза Милтон Эриксон, и создатель понимающей психологии, психологии переживаний, один из лучших отечественных психологов, представитель школы Льва Выготского Федор Василюк.

Если вы приходите к экзистенциальному психологу, его задача не в том, чтобы разрешить за вас конфликт, а в том, чтобы содействовать расширению потенциала ваших возможностей.

Подлинный психолог – это мастер содействия развитию потенциала, помогающий увидеть те ходы, которые стоило бы попробовать и которые вы еще не сделали. Если он содействует заблудившейся в общении семейной паре, помогает увидеть то, что для них ценно, ради чего они могут дальше жить, без чего они не сделают вместе то, что каждый не может сделать поодиночке, – это становится поддержкой для любви.

Как говорил Жак Лакан, один из гуру психоанализа, «я в речи жду не информации, я в речи жду побуждения». Невероятно важно это резкое разделение информации как знания о мире – и общения как порождения мотивации.

Можно ли словом родить мотив? Можно ли словом преобразовать поведение Другого? Это вопрос из вопросов. Есть блистательная работа Зигмунда Фрейда о «диком» психоанализе. В ней Фрейд описывает, как к нему пришла пациентка: «Я была только что у психоаналитика. И, о доктор, мне стало намного хуже». – «А что он вам сказал? И что вы ему сказали?» – спросил Фрейд. «Я ему рассказала, что лишилась любимого. И мне стало очень больно». – «А что вам сказал этот доктор?» – «А доктор сказал: "У вас возникло неудовлетворенное желание. Найдите другого любимого, и у вас непременно все наладится". Доктор, после этого рецепта мне стало намного хуже», – поведала пациентка. Фрейд взглянул на нее. Посмотрел и пожалел о том, сколь многие, лишенные дара психоанализа, именуют себя психоаналитиками.

Внутренний мир человека перевоплощает не слово, а мастер, владеющий словом. Надо понять главное: дело не в словах, за которыми стоят равнодушные значения, сгустки информации. Дело в мастере, который произносит эти слова. Фрейд был прежде всего великим сказочником и создателем воображаемых миров. Общение с Фрейдом было своего рода «театром одного актера». Слово, которое ничего не несет, равнодушное слово, холодное слово ничего не изменит. А если это слово произносит волшебник, подлинный психоаналитик, оно перестает быть только словом, оно становится смыслом, рождающимся в условиях магической воображаемой ситуации.

В психологии личности мною не раз описывалась пропасть между миром значений и миром смыслов.

Говоря об этой пропасти, я опирался на сокровищницу моих учителей, Льва Семеновича Выготского и Алексея Николаевича Леонтьева. Лишь если я обладаю искусством постановки себя на место другого, то открываются ворота понимания смыслов и мотивов другого. Тогда наш разговор с ним становится диалогом, в котором рождаются личностные смыслы. Если я не владею