Книжный дом на Амуре - Мария Аксенова

Леонид Маркович замешкался у дворового рукомойника, внимательно прислушиваясь к их огородническим щебетаниям и сетованиям. Но тут подоспел Гера, и они друг за дружкой направились к столу, бросаясь говорящими взглядами, будто соревнуясь в подначиваниях.

Тихо и скромно поздоровавшись, вошла Надежда. Она сразу заняла свое место в середине стола и, будто оправдываясь, поблагодарила хозяев за возможность выбраться из дома.

Последней двор посетила бабушка Аленки. Гера торжественно подскочил со своего места, засиял, зарделся, но тут же сник.

Она побродила по двору, ревизионно позаглядывалась на устройство и убранство, а когда присела, принялась расхваливать золотые руки Кузьмы Ильича и кулинарные таланты Алевтины.

— А где же Алена? — спросил Гера разочарованно, все еще выглядывая на дорогу, не идет ли она где-нибудь следом, позади, поддавшись сельской неспешности, запаздывая и замечтавшись.

— Ой, Феденька, она дома осталась, — затараторила старушка, махнув иссохшей хрупкой ладошкой. — Сегодня спозаранку сорняки на моркови полола, огурцы поливала — так умаялась, бедная, голова от зноя разболелась, легла на веранде вздремнуть, в себя прийти. На веранде-то у нас хорошо, даже в жару прохладно. Половицы аж ледяные. После сада, огорода зайдешь босиком, так и исцеляешься от усталости и летней муки. Только мухи проклятые залетят и хороводят над головой.

— Ясно, — расстроенно протянул Гера.

— Это она из-за тебя не пришла, — шепнул ему на ухо Леонид Маркович.

— Чего? — искривился в непонимании Гера.

— Услышала, говорю, что ты придешь, и дома осталась. Надоел ты ей. Ходишь хвостом, отбоя от тебя нет, — продолжал он нашептывать с кривой ухмылкой.

— Да вы… знаете что, — разозлился Гера и гневно отбросил вилку.

Металл недоброжелательно звякнул, ударившись о препятствие из расписных фарфоровых салатников, и смолк. Разговоры стихли, а гости в недоумении уставились на Геру и Леонида Марковича.

— Да я ж так… пошутить хотел, — протянул Леонид Маркович, пожимая плечами, но осознавая, что перегнул палку.

— Идите вы со своими шутками, — красный, как свекольный салат с чесноком, поданный на стол Алевтиной, Гера вскочил и понесся восвояси.

Леонид Маркович не хотел обидеть его, но то ли шутка не удалась, то ли для Геры эта тема была как священный мотылек: хочется держать его в ладонях, крепко, отчаянно, однако сжимать опасно, губительно. Правильнее отпустить, отряхнув с липкой кожи опавшую пыльцу, но отпускать больно и трудно. И в самообмане начинает казаться, что если уж любишь, то необходимо сжать посильнее, насколько хватит любви, насколько сильны и правдивы чувства.

— Чего это он? — растерянно протянула Алевтина, выронив ломоть хлеба.

— Да ничего страшного. Молодежь. Тревожатся из-за всякой ерунды. Отойдет, — виновато оправдывался Леонид Маркович, подумывая, что надо бы после зайти и поговорить с Герой, объяснить ему, что, мол, шутки все это его неумелые, а так-то он, конечно, всей душой переживает за друга. Только какой в этих терзаниях толк, если Аленка влюблена в другого.

— Конечно отойдет. Молодежь, у них гормоны, вечная история, — перебил Кузьма Ильич, скорее поднимая очередную кружку с квасом и протягивая Леониду Марковичу.

Разговор за столом снова закипел, продолжился под гудение дворовых пчел и разномастный писк подрастающих хозяйских птиц, гоняющихся за сверчками и мелкой мошкарой.

Леонид Маркович жадно глотнул холодного кваса, но чуть не ошалел от неожиданности — глотку обожгло, в голове помутнело, лицо обдало жаром.

— Это по моему личному рецепту, — шепнул, наклонившись к нему, Кузьма Ильич и тут же добавил встревоженно: — Не крепковато, не? Только Алевтине ни слова. Лады? Она со своими компотами и отварами шиповника меня в могилу сведет. А то было придумала сыворотку по утрам пить, то ли для молодости, то ли еще для чего, не помню…

«А это пойло тебя в могилу не сведет?» — про себя спросил Леонид Маркович. Он скорее закусил квас Кузьмы коркой хлеба и принялся за окрошку.

Все дружно и радостно беседовали, поедая щедрые и простые угощения Алевтины. Она радовалась и украдкой гордилась собой. Будто впопыхах вспомнила, что Кузьма «начал сырную», и принялась расхваливать мужа за умелость, мастерство и усердие. Особенно вспоминала, каким прытким на идеи, стремления и хозяйские воплощения он был лет так в двадцать. Да и она сама не покладая рук кружила по двору, как пчела, одаривая каждый его уголок хвалебными думами и неспелыми мечтами о том, как двор их превратится в завидный цветущий и плодоносящий чудесный островок.

— Да и все мы, сельские женщины, такие, — добавляла Алевтина поспешно, плавно кивая в такт мелодично составленной речи о былой молодости. — Ой, да не говорите, годы-то идут, а теперь тяжелее все дается, руки уже не те, поясницу ломит. Постоишь над грядкой час, а в себя потом приходишь два. Труднее, труднее вести хозяйство-то стало, но что ни говори, а только с возрастом понимаешь всю ценность, всю прелесть и сладость такого труда. Будто с первой морщиной приходит истинное осознание, зачем тебе дом и вся эта непосильная работа у его крыльца.

Разговоры лились, струились какими-то нагретыми на солнце потоками, будто повторялись не единожды, переносились со двора на двор, пересказывались из уст в уста, из села в село, как важная часть фольклора. Как незыблемое и недосягаемое до поры, но заражающее, прорастающее в груди в свой назначенный судьбой и возрастом срок.

— Ежевика-то завязывается уже.

— Угу, и малина со смородиной. Завязываются, только спеть начинают.

— Помидоры цвет набрали.

— Огурцы-то подвязала?

— Подвязала. Давно уж. Они уже и усы пустили. Правда, только с одной стороны, а с другой — так и стоят, непонятно чего ждут. Семена плохие, невестка покупала, рука у нее тяжелая. Надо было самой.

— Жара невыносимая. На улицу не выйти. Жара и мошкара проклятая.

— От пуха лицо чешется. Тополь в этом году поздно цветет.

— Картошка скоро зацветет. Я девятого сажала. Все выходные провозилась. Алевтина, вы когда посадили?

— Первого — только май на календаре нарисовался, сразу и высадили. Уже окучили.

— Смотрю, клубника и у вас не приживается. У меня только земляника, скромно так, небогато растет. И то ягоды не красные, а какие-то все бледные, белые почти. Но сладкие, прямо сахарные.

— Ой, да клубника старая у нас. Она же три-четыре года всего плодоносит. Я от молодняка не отсеяла, забыла. Этим летом уж ягоды с молоком не попробуем. Теперь до осени придется ждать, а там вырву к чертовой матери.

— А у меня батун совсем повывелся. В августе забыла посеять. Думаю, попробую весной, только без толку — тонкий, как волосок, растет.

— Батун в сентябре сеют.

— Да знаю. Забыла. В конце августа снова посажу. А этот — весенний, думаю, и