Книжный дом на Амуре - Мария Аксенова

Леонид Маркович застыл на мгновение, чуть не выронив проклятую тыкву. Не зная, что сказать, он долго метался взглядом в воздухе. Или ему показалось, что пауза протянулась, удвоилась, заполнила собой непозволительный временной отрезок. Приостановившееся вдруг время укоризненно кольнуло его в области солнечного сплетения. Нахлынувшее неприятное чувство вины напоминало несправедливую пощечину — и не ты причина страдания, но неосторожный шаг принадлежал тебе.

— Ничего, — спокойно сказала Варвара, кивнув и поманив в сторону дома.

Они не спеша двигались, теперь почти неслышными шагами, и она, глубоко вздохнув, рассказывала ему тихо и спокойно, будто в ее голосе, правильном вздохе и ровном взгляде содержались сейчас все нечеловеческие примеры стойкости и силы и любые формы и образы бессилия, обреченности и замирания слов, которые только уготовано было принять, смириться и пережить матери.

— Мой Егорка — поздний ребенок. Растила я его одна. Да и не жаловалась, все у нас хорошо было. А потом он заболел. Сначала температура держалась и держалась, долго… Много недель. Наши врачи не могли понять, чем он болен. Я думала, вирус какой-то подцепил. Потом ему как-то совсем плохо стало, и нас отправили в область. Там после череды обследований выяснилось, что у Егорушки лейкоз. — Она опять тяжело вздохнула, замерла, продолжила не сразу: — В одной книге написано, что у каждой беды есть имя. И когда произносишь это имя, вроде бы не так больно становится — вроде бы знаешь, с чем тебе воевать, и понимаешь, как справиться… Когда теряешь мужа, тебя называют вдовой. Когда родителей — то сиротой. А когда теряешь ребенка — этому нет названия… И никто не понимает почему. А я могу сказать. Потому что это настолько разрывает сердце, что любой звук, тончайшая мысль или тень зачем-то воспрянувшей вновь надежды вскрывают раны снова и снова, безжалостно, до бесконечности. И с этим придется жить, это придется принять и нести дальше. И никак не залечить тоску, которая теперь навечно с тобой.

Варвара говорила, с трудом сдерживаясь, напрягая каждую мышцу перекошенного от слез лица. Но когда произнесла — отпустила последнее слово, то не разрыдалась в отчаянии, не кричала от бессилия, не билась, не заламывала руки, как множество раз до. Она выдохнула, словно стряхнула с себя накатившую волну горя, и успокоилась. Будто боль была яростным зверем — прогнать нельзя, но она смогла приручить: порой, конечно, дикий нрав давал о себе знать, нет-нет да и полоснет по старой ране острой когтистой лапой, а в другой раз отпустит, забудет, загуляет где-то между дел.

Они уже добрались, миновали скромную калиточку, выкрашенную в небесный цвет. Леонид Маркович опустил тыкву на прогретое солнцем крыльцо и присел тут же перевести дух и найти слова, которые должен был сказать.

— Как же вы пережили это? Очень жаль… Я так сочувствую, Варвара, не представляю, как вы смогли…

— Все Агата и ее книжки. Она умница. Если бы не она… Ходила ко мне, как на работу. Сидела возле моей кровати, читала что-то, я даже не помню что… Да я и не слышала, что она там проговаривает. Для меня тогда совсем смысл жизни померк. Я ревела день и ночь, а когда не ревела, то сидела как каменная и смотрела в одну точку.

— А потом что?

— А потом Агата не пришла. Оставила мне какую-то книжку на столе и клубок, и все. А я ее будто ждала уже. Подошла, взяла — книга была по рукоделию. А в клубке крючок торчит с начатой салфеткой: ряды перетянуты, узор вкривь пошел, с одного бока столбик пропущен. Я присела и начала распускать. Потом как-то само все пошло, охватило меня, отвлекло. Я тогда, наверное, впервые из дома вышла — принесла Агате книгу и салфетку исправленную, прямо в клуб пришла. Она стелет салфетку на столик, кладет сверху стопку книг и говорит: «Замечательно. В этом есть какой-то смысл…» — На глазах Варвары снова показались слезы.

— Так вот как вы с ними познакомились.

— Да, так меня эта книга и этот клубочек к ним и привели: в книжный клуб и к занятию, которое меня спасло. Мне кажется, благодаря этой идее я буква за буквой, петелька за петелькой вернулась к жизни. — Она махнула ладошкой, смотря вдаль. — Иногда, конечно, воспоминания нахлынут, и снова чувствуешь груз своего горя, но отпускает уже быстрее. И я больше не зацикливаюсь. Я ни в чем не виновата, просто так сложилось.

Варвара переменилась в лице, посветлела.

— Слышите, как расщебетались? Видимо, совсем осмелели, сил набрались.

Леонид Маркович прислушался, завертел головой, догадавшись, о чем речь.

— За малиной в пустой сараюшке ласточки который год уже гнездо вьют. Этим летом запоздалое потомство у них. Но горластые какие. Под вечер так, бывает, раскричатся, рассуетятся… Я иной раз во дворе хозяйничаю, пройду мимо, загляну, а там только их хвосты, как циркули, торчат во все стороны. Сами они друг к дружке жмутся, прячутся от меня.

— К дождю, может, волнуются, — спохватился Леонид Маркович, поднимая лицо к потемневшему небу. — Вон тучи какие собрались. Вроде бы день ясный был, а к вечеру что-то собралось.

— А может, — согласилась Варвара, чувствуя, как резко спряталось солнечное тепло и в воздухе появился вкус сырости.

— Пора мне домой.

— Конечно, конечно, не то дождь застанет, еще и простынете.

Уходя, Леонид Маркович с нескрываемым интересом оглядывал двор. По центру маячили одинокие теперь и никому не нужные качели из плотного троса и шины. Они свисали с могучей, наклоненной горизонтально ветки тополя, росшего за забором, но тянувшегося к людям всем своим нестройным древесным телом.

«Странное дело, — думал Леонид Маркович, направляясь к дому, — такие простые и скромные люди живут на свете, но такие сильные, всякое способны пережить и не сломиться. Вот эти качели висят тут — ничтожные и убогие, но самое горькое воспоминание и напоминание. И непонятно, кто из них сильнее — хрупкий человек, который чувствует боль, но держится и все равно бережет воспоминания, или эти качели, которые никто никогда не посмеет срезать и унести прочь, с глаз долой. Хотя, видимо, есть что-то третье. Получается, иногда это книги. Хотя, может, это почти всегда книги. Берут за руку, отводят в сторонку, и вот ты со своими ранами останавливаешься, оборачиваешься и смотришь и на боль, и на качели, и на страдания, которые пережил. Совсем уйти не получится, ты это понимаешь и будто находишься у жаркого костровища. Пламя уже не обжигает твое лицо и грудь. Ты, конечно, всегда рядом, чтобы жизнь в нем тлела, не бросаешь,