Книжный дом на Амуре - Мария Аксенова

Гера хлопнул дверью.

— Тьфу ты! Сельский сумасшедший! — выпалил Леонид Маркович и принялся чаевничать и обдумывать приглашение на обед к Кузьме.

Еще несколько недель назад он бы ни за что не размышлял над гостеприимными предложениями, да что там, и двери бы не открыл перед Герой. Выпроводил бы вон без сожаления, закрылся бы в своей темной и беззвучной скорлупе, в замкнутом пространстве, в пустоте душевной, в абсолютной одинокости. Теперь желание, чтобы его оставили в покое, как-то постепенно и незаметно отступало. Нет, он все еще противился по привычке всему, что, казалось, имело жизненность и душевность: все эти теплые разливистые беседы, бесцельные, но настраивающие прогулки, соседские традиции с гостинцами, объятиями и родственной, хоть и посторонней на деле, поддержкой. Противился, но слабо. Погибало в нем что-то гнетущее, окончательно утихомиривалось и сменялось желанием пойти, посмотреть, заговорить, сделать — иным словом, двигаться, обозначаться, жить.

— Черт знает что такое, — с досадой бросил Леонид Маркович, встал из-за стола и убрал кружки в раковину. — Черт знает что такое! — повторил он громче, понимая, что не готов тратить впустую время и надо бы собираться в гости. Раньше подобное мероприятие он назвал бы пустой тратой времени, а нынче будто и сам себе гость — живет не по собственным правилам и убеждениям — и рад. Будто вышел за ворота и потерялся, не по-настоящему потерялся, не нужно искать — потерялся только для дурных мыслей, напоминаний, воспоминаний и иных болящих знаний. Для себя, кажется, нашелся.

Он выглянул в окно, бесцельно оглядел двор, заметил кота, который сидел на заборчике, плотно овив лапки пушистым хвостом и сощурив от солнца зеленые глаза. Пейзаж перевернуто напоминал первый зимний день — двор неожиданно накрыло тополиным пухом.

В обед Леонид Маркович неспешно двигался к дому Кузьмы Ильича.

Травы и пышные кустарники вокруг тревожились, шумели, дразнили нестройными танцами пугливых кузнечиков, пестрых жуков и редко проносящихся стрекоз. Пыльные песчаные дорожки извивались бесчисленными тонкими змейками, падали в неожиданные ямы, вымытые в слабых низинах дождем; поднимались горкой или шли на разрыв выпрыгнувшей посредине вспученной кочкой, торчащим кривым иссохшим корневищем или семечком сиреневой космеи, что чудом покинуло сад и взросло прекрасным цветком посреди пыли и сорняков.

Тополиное семя меж тем щедро разлеталось по округе. Прикрывая травные островки, укладываясь по берегам тропинок, утепляя деревья и кустарники. Больше всего пушинок набилось в колючих ветвях елочек. Тополиный пух застрял, запутался, наживился ветерком на зеленые иглы, будто самый настоящий снег.

«Летний снег», — подумал Леонид Маркович, вспоминая, как мальчишками хулиганили во дворе: чиркнув спичкой, подпалив пушистое облако на тротуаре, бежали за дымящейся змейкой, ползущей дальше и дальше, пока вся пуховая поляна не вспыхивала.

Он снова спокойно предавался мыслям и воспоминаниям. Прогулка уже не казалась Леониду Марковичу неловкой и глупой затеей. Он понемногу привыкал кивать в знак приветствия выглядывающим из окошек или из-за кривых заборчиков старушкам и старичкам. Не кричал гневно вслед пробегающей мимо собаке, которая, завидев его, делала попытки сблизиться: подбежать, обнюхать, радостно подпрыгивать, хватая за штанину, и бесконечно вилять хвостом.

Жизнь в селе таяла медленнее, чем в городской суете. Здесь она была вся на поверхности, на ладони, обнажая всякие свои смыслы и мелкие радости, затрагивая тебя всего и сразу. В городе ты лишь мельком мог услышать звонкое птичье пение наперебой, во всем его наряде, будто у пестроперого певца генеральная репетиция перед важным концертом. В городе солнце прячется за серостью облаков, а то и вовсе, не касаясь тебя, мелькнет лучом в окошке — обыденность и не имеющая ценности природная деталь, как и все остальное. Здесь же, в крошечном уголке, укрытом природой, все по-другому, и что ни день, то прикосновение к жизни. А солнце светит так, будто оно и есть главный вещатель сельской жизни — и в каждый час по-своему, в каждый миг по-особенному: на заре солнцу положено полыхать пожаром вдали, но холодным, ускользающим; на закате — закатиться за озеро или утонуть в степи среди трав, оставляя иссиня-черные пятна на горизонте, а в душе прохладу и покой; посреди дня солнечные лучи растворяются в воздухе, нагревают его, и ты, будто пирог, томишься от печного жара и не можешь дождаться, когда же остудится день; а в редкие минуты, разные, странные, солнце светит из бутонов цветов, из журчания ручьев или озера, из тяжелых, усталых медовых ароматов дворовых трав — оно, будто напитав все вокруг, излучается, отражается, множится их живой прелестью.

Леонид Маркович ступал медленно, тихонько, шел так, как идет человек, не спешащий никуда. И хотя у него и раньше забот особо не случалось, он замечал за собой тревожную спешку шага, нарочную торопливость. Теперь же симптомы и побочные действия прежней жизни понемногу отпускали.

Кузьма встретил его у ворот. Он стоял, держа руки в карманах затасканного трико с вытянутыми буграми на коленях, курил сигарету, зажав ее в зубах, и качался на ступнях вперед-назад. Увидев Леонида Марковича, Кузьма сделал последнюю затяжку, бросил окурок и усердно затоптал его, выдохнув напористое облачко дыма в сторону падения, а потом потер руки о майку и протянул правую Леониду Марковичу в знак приветствия.

— Алевтина шибко ругается, что курю на дворе, — начал он вместо «здрасьте», покачав головой. — Говорит, дым в окна лезет. Все ей воздуха на свежем воздухе не хватает.

Он усмехнулся.

Леонид Маркович понимающе кивнул, хотя сам и не курил.

Кузьма Ильич пригласил его во двор, к столу под яблоней, где подоспевшие заранее его добрые знакомые уже вели оживленные беседы о наболевшем, будничном и важном.

Варвара Степановна, не дожидаясь остальных, хлебала окрошку вприкуску с внушительным ломтем хлеба, будто отломила полбуханки, а не отрезала тонкую краюшку, как полагается.

Они с Алевтиной и Гелей живо обсуждали урожайность:

— У яблонь-то в этом году какой богатый цвет!

— Да… А пчел сколько!

— Ой, много пчел! Нет-нет, да и цапнет, зараза!

— Не говори. А черемуха как разрослась…

— Я-то сухие ветки еще с мая обрезала…

— Акация за двором вся осыпалась…

— Жимолости много.

— Много, в этом году большой урожай. Только никто рвать не хочет. Я своим уж сколько раз в город звонила — не хотят приезжать, ничего не надо. Все, говорят, купим.

— Купят. Таких ягод в супермаркете уж точно нет. Купят они.

— И не говори. Там химия одна. А тут свое, родное, полезное…

— Вот-вот. Помню, в прошлом году какая смородина уродилась! Ягоды крупные, наливные, ветки аж попадали от тяжести, ступить было негде. Я уж и заморозила, и варенья заготовила, и сама наелась, и деткам соседним