Книжный дом на Амуре - Мария Аксенова

— Ой, а у меня кошка окотилась.

— Опять?

— Опять. Два черненьких и один белый.

— И куда ты их?

— Да никуда, кормлю.

— Я бы тоже оставила. Помню, когда маленькая была, бабка котят в ведре топила. А у меня рука не поднимается.

— А мои в соседнее село отвозили и в первый попавшийся двор подкидывали.

Пока женщины предавались разговорам на неисчерпаемые темы, мужчины с добрым аппетитом обедали, точно послушные воспитанники детского сада: молча, сопя, хорошо пережевывая пищу и неустанно орудуя ложкой или вилкой. Первое, второе и салат — по логике, конечно, полагался компот, но вместо него Кузьма незаметно подливал из-под стола квас.

Когда, по мнению Алевтины, разговорам, окрошке да жаренному с овощами мясу вышел час, она смолкла, махнула куда-то в сторону полотенцем, точно платком на прощание, сдвинула тяжелую пузатую супницу и поторопилась за пирогом с ягодами. По-хозяйски стряхнула с румяного бока выпечки нечаянно просыпанную муку и приказала мужу идти в дом за самоваром.

— Алевтина, ну какой чай? — скривился тот, наигранно выражая свое недовольство. — Опять ты поперек батьки в пекло…

— Иди, сказала! — строго рявкнула она каким-то не своим голосом, сдвинув брови. — Ишь, расселся!

Кузьма дернулся и затих. Виноватый и глуповатый взгляд его выдавал жене все причины странного поведения и раскрасневшегося до темно-бордового цвета, явно не от жары, лица.

— Алевтина, ну что ты, в самом деле, — попыталась разрядить обстановку Геля.

— Пойду лучше Леониду «сырную» покажу, — буркнул Кузьма и подтолкнул Леонида Марковича в плечо.

Тот чуть не подавился, но все понял, опустил ложку и поплелся следом.

В дальнем углу двора расположилось круглое, как купол, и широкое кирпичное строение. Оно напоминало печь, обмазанную глиной, но с продольным жерлом, похожим на просторный вход.

— Вон видишь, уже начал лепить, — Кузьма махнул в сторону «сырной». — Невелика, но все по моей технологии.

Он подошел и постучал по измазанным глиной неровным бокам. Набившиеся внутрь индюшки и утята, покряхтывая, вынырнули и помчались прочь.

— Вот заразы! А ну, кыш отсюда! — крикнул Кузьма.

Он размашисто пнул траву вслед дворовой птице, неосторожно запульнув тапку, точно бумеранг, которому не суждено было самостоятельно вернуться.

Леонид Маркович тихо посмеивался, наблюдая, как Кузьма скачет на одной ноге, возвращая обувь на место.

— Никогда ничего подобного не видел. — Леонид Маркович подошел ближе, заглянул внутрь чудной «печи» и погладил ладонью ее шершавые стенки. — И что, здесь сыр будет храниться?

— Ага. Так сказать, зреть, доспевать. — Кузьма окинул «сырную» гордым взглядом.

— Долго ты это все мастерил?

— Еще прошлым летом мог бы закончить, только материал уперли.

— Как это «уперли»?

— А так! Прямо из-под носа у меня стащили! Пока я в погребе на летней кухне ступень ремонтировал. И далась Алевтине эта доска. Сто лет со скрипучей жили, а тут заладила: «Переделывай! Переделывай!»

— И что, не нашли вора-то? Не узнали кто?

Кузьма усмехнулся и важно потер усы.

— Сразу видно, что ты городской. Не привык еще к сельской жизни. Село — это такое место, где тебя ночью пьяного все заметят и судачить потом будут всей деревней еще месяц, а то и год. А когда днем из-под носа сперли рулон сена или еще чего — этого никто не увидит.

— Свои же, получается? Раз все тишком произошло, — возмутился Леонид Маркович, точно обижаясь на ситуацию, к которой сам он не имел никакого отношения. — И что же, теперь ходят и в глаза тебе смотрят, будто ничего и не было?

— Да какая разница, — закряхтел Кузьма, пробираясь ближе к забору через сваленные в кучу остатки строительных материалов. — Я тут от Алевтины квас припрятал. Во, нашел. — Он отряхнул с майки грязь и протянул пластиковую бутыль с сияющим, точно янтарь, пойлом. — Этот, кажется, покрепче будет…

Леонид Маркович, познакомившись уже с напитком Кузьмы, хотел было придумать отмазку, чтобы не пить, но растерялся. На помощь подоспела Алевтина. Она бежала к ним растрепанная и растерянная, смешно перепрыгивая через взрыхленные грядки.

— Кузьма! Кузьма! Там это, Ибрагим… Ибрагим пришел. — Она остановилась отдышаться, уставилась на бутыль, зарделась теперь уже не от волнения, а от злости. — А это чего? М?

— А, это? — быстро нашелся Кузьма, сунув квас Леониду Марковичу. — Вот, угостил товарища. С собой ему на дорожку… Ну а что, хороший же квас…

Леонид Маркович смотрел то на них, то на бутылку и не знал, что сказать. Он чувствовал себя мальчишкой, которого поймали на месте преступления, хотя на самом-то деле ничего ужасного он не натворил.

— Квас? — повторила Алевтина, смотря на мужа осуждающе, уперев руки в боки.

— Квас, — поддакнул тот, зачем-то кивая для пущей убедительности.

— Квас? Для товарища?

— Для товарища.

— За дуру меня держишь?

— Алевтина, ну чего ты?

— Опять за старое, морж ты усатый…

— А что там случилось-то? — нашелся Леонид Маркович, желая поскорее покинуть территорию предстоящего словесного боя. — Что с дедом Ибрагимом?

— Точно! Ибрагим, — опомнилась Алевтина. — Дед Ибрагим снова во двор забрел.

Они поспешили обратно. Дед Ибрагим, как и во всех других ситуациях, с потерянным, несчастным видом искал кого-то, заглядывал в глаза присутствующим и звал таинственного и несуществующего Луку.

— Алевтина, пирог давай! — скомандовал Кузьма.

Та опрометью бросилась в дом за чистым полотенцем, потом схватила со стола пирог, завернула его аккуратно и протянула мужу.

— Пойдем, дед, провожу тебя, чаю тебе заварю. — Кузьма обхватил деда Ибрагима за плечи и повел к выходу. Тот, как слепой теленок, спотыкаясь и «ощупывая» тропинку слабыми ногами, послушно поплелся восвояси.

— Я, пожалуй, тоже пойду, — произнес Леонид Маркович, ощущая внутри какую-то горечь и расстройство от новой встречи с убогим стариком, но не понимая причины этих чувств.

— Да и нам пора. Алевтина, спасибо, милая, за богатый стол. — Варвара Степановна первая привстала, двигаясь потихоньку, намекая, что покидает трапезу.

Остальные заторопились следом. Алевтина всплеснула руками, но душевно попрощалась с гостями. Варвара Степановна прихватила с собой большую прошлогоднюю тыкву, уговорив Леонида Марковича понести плод к ее дому.

— Я в детстве любил тыквенную кашу, — разговорился по пути Леонид Маркович, пыхтя и останавливаясь, чтобы перевести дух. — Бабушка ее так разваривала, что она будто медовая становилась… Еще риса добавит, м-м-м, объеденье…

— Да, мой Егорка ее тоже любил, — вдруг погрустнев, проронила Варвара Степановна.

— Егорка — это муж ваш? — неосторожно спросил Леонид Маркович.

— Сынок.

— У вас сын есть? Маленький еще? Сколько ему?

— Тогда было семь лет и два месяца.

— «Тогда» — это когда? — Леонид Маркович замедлил шаг, и слова его тоже начали растягиваться, как поплывшие на жаре сахарные фигурки.

— «Тогда» — это когда он еще не умер. — Варвара Степановна помолчала, а потом