Книжный дом на Амуре - Мария Аксенова

— А как это красиво звучит: «Я писал свою жизнь и то, что к ней прирастало».

— Удивительно красиво.

— Ну, мы уже слишком отвлеклись. Давайте вернемся к Адуевым?

— Да, да…

— Как вы думаете, концовка обязана ли идее того времени? Это годы, когда романтизм вымещался реализмом. Повлияло ли это на финал?

— Белинский пишет…

— Если подумать, эпоха была активная, деятельная. Это то, что Гончаров пронесет в своем творчестве…

— Ой, а у вас не было ощущения, что Александр уведет тетушку у дяди?

— У меня при каждой их беседе было такое ощущение!

— Ой, а как смешно Евсей докладывал матери Александра об обедах и ужинах!

— Точно, огурцы-то дорогие!

— Угу, едят что попало!

— Ну что сказать, Евсей-то не поужинал, вот и разговоры такие!

Живая беседа вспыхивала заразительным хохотом. Леонид Маркович находил интересными, талантливыми, иногда удивительными факты биографии и моменты сюжета, но оставался сдержанным. Он по-прежнему считал трепетные излияния лишними, не баловал окружающих улыбками, молчал.

— Мы так долго это обсуждаем, а в то время писали, что это «бесталанная история», — перебила Агата очередную волну эмоций.

— Кто это писал?!

— Да! Кто этот нехороший человек?!

И снова волна неудержимого хохота.

Леонид Маркович разглядывал их, смеющихся и каких-то родных, разгаданных — открытых и прочитанных, не полностью, но уже с очевидными, предугадываемыми развязками и финалами. Он словно узнавал в них себя — отдаленно, еле уловимо. Они были уже другими, но виделось, ощущалось, что однажды каждый из них был ранен и им тоже пришлось столкнуться с несправедливостью. Шрамы остались глубоко внутри, но глаза уже не выражали болезненности. Люди, которые исцелились книгами и разговорами о них, нашли в них утешение и опору и теперь становились таинственными историями. Их непростые судьбы достойно бы обернуть в темные дорогие переплеты, украсить завитками позолоченных надписей и поставить на полку, где они будут проживать свой век, но кто-то обязательно заглянет, дотронется, прочтет и узнает. Наверное, это будет судьбоносный момент — для читателя, конечно.

Когда принялись зачитывать цитаты и отмеченные «особенные» места, Леонид Маркович, в который раз уступая слово, махнул рукой. Чтецы привыкли, понимали и не спорили; следующий быстро подхватывал свой черед, делился драгоценным куском текста, а Леонид Маркович задумчиво наблюдал, слушал.

И как много общего находил он с дядей Александра. Племянник был человеком хрупкой душевной организации, тонко чувствующим, увлеченным поэзией и окрыляющими душу мотивами. А дядюшка был его полной противоположностью: учил изнеженного родственника правильности и манерности, отпускал жесточайшие советы по поводу всей его открытости и чуткости.

«Что за человек! Таким и следует быть, чтобы не раниться об этот мир, об уроки судьбы, — думал Леонид Маркович, преодолевая главу за главой. — А племянник — ну сущий рохля и бестолочь. И повезло же ему иметь такого мудрого наставника в лице дядюшки. Хотя что толку! И где-то же споткнется он, где-то же образумится — пошли ему, наконец, урок посерьезнее», — бубнил еле слышно Леонид Маркович, перелистывая страницы. Он зачитывался, забывал о времени, предчувствуя, предугадывая тот самый урок, как только речь зашла о новой любви, о милой Наденьке в ее прелестном синем платье и о графе, ворвавшемся неожиданно и в жизни влюбленных, и в планы Александра о женитьбе, и в мысли самого Леонида Марковича.

Впрочем, не все книги так увлекали его. Сам он пока не понимал, что выбирать к чтению и что больше всего ему по душе. Терялся, заплутав в дремучем лесу мыслей и философий вместе с Данте, бросал незавершенную «Божественную комедию» на середине, хватался за короткие рассказы Шолохова, Бунина, Паустовского. Понимал, что необычайная достоверность историй и их трагизм не выдумка автора или отчасти не выдумка. Снова метался в поисках книги, которая бы что-то исправила, может не в настоящем, не в будущем, а там — в прошлом, где все еще не заживало. Брался по совету Агаты за Лилиан Войнич, Маргарет Митчелл, сестер Бронте и, наконец, возвращался к Александру Дюма, Грибоедову, Островскому. Он знакомился с авторами и произведениями по порядку — будто имелся таинственный список заданной на лето литературы. Списка не было, да и порядка, само собой, тоже, но были полки, ломившиеся от книг, и он просто брал одну за другой, по очереди, не растрачиваясь на муки выбора.

Но на встречах, каким бы насыщенным ни было прозаическое путешествие накануне, Леонид Маркович чаще оставался вольным слушателем. Окружающие высказывались, восхищались прочитанным, трясли в руках принесенные томики. Леонид Маркович, манерно махнув ладонью и небрежно кивнув, угрюмо отрезал: «Я пропущу ход». Его не уговаривали, понимали, привыкли. И уже следующий рассказывал с задором и любовью. А Леонид Маркович вспоминал и думал о том, что привело его в их компанию, — вовсе не любовь к книгам, а угощения и холодные напитки сманили, завлекли, заставили соврать и остаться. Но, побывав однажды в кругу открытых и интересных разговоров, он и их стал любить, привязался, чувствовал необходимость в этих встречах и жажду к чтению. Хотя и не сознавался на людях, скрывал заинтересованность. Все так же бурчал, о себе не рассказывал, мало проявлял участия и инициативы. Но его принимали и любили даже таким. В конце концов, как сказала Агата, книги рады каждому читателю: жизнелюбивому и угрюмому, тихому и говорливому, спокойному и неуемному, выплескивающему чувства напоказ или таящему их в себе непреложно и строго — любому. А они уж тем более.

Агата была хорошенькой. Доброй, чуткой, внимательной. Она скромно улыбалась каждому и озарялась сияющей улыбкой, когда кто-то говорил о книге больше, чем просто «мне понравилась эта история». Она говорила, что в книгах можно найти ответы на любые вопросы и рецепты от любых недугов.

Правда, рецепта от своей беды она еще не нашла, наверное, потому и продолжала читать книги, пока все они не иссякнут в библиотечных списках или пока не случится чудо.

— Мне и правда легчает, — созналась она неожиданно, не растеряв при этом своей лучистой улыбки и все того же скромного и милого очарования простой сельской девушки. — На мой вопрос ответа нет, но я успокаиваюсь, перебирая чужие судьбы. Утешаюсь тем, что в конце концов каждый обретает то, что ищет. Разве не это главное? Если нет ответа, то обязательно найдется пример, символ или путь, знаменующий, что надо продолжать идти. И я буду идти, пока во всех книгах мира не закончатся слова. А если для меня слов не найдется, значит, смысл был в том, чтобы быть символом, примером или ответом для кого-то другого.

Ее случайное признание коснулось Леонида Марковича, когда в один из вечеров он задержался,