Книжный дом на Амуре - Мария Аксенова

возникли. Леонид Маркович и сам не понял, как стрелка часов успела опуститься к вечерней доле циферблата, как захватившие его истории вырвали и унесли из реальности и как все снова встало на свои места — обыденности, жизненности, одинокости. Прислушиваясь к спорам и рассуждениям, он подумал, что такие состояния, быть может, испытываешь в момент чтения, а когда последняя страница оповещает о том, что книга окончилась и пора возвращаться, ты никак не привыкнешь, что реальность на самом деле здесь и ее не переписать.

Он хорошо понимал, что читать книги и говорить о них, несомненно, два разных занятия, но одно не может существовать без другого, создавая особенные эмоции, наполняя до краев высокими чувствами, неся успокоение, насыщение, выравнивая дыхание и пульс, будто в моменты возвышенного и трепетного ремесла. Находясь с людьми, посвящавшими жизнь книгам, можно было заверить себя, что осознанное и увлеченное чтение книг — одна из форм искусства. Чувственная, сложная в трактовках, подвластная всем и никому одновременно. Владеть ею правильно и красиво могли лишь особенные — те, чьи сердца были хрупки и открыты.

Леонид Маркович, увлеченный и взволнованный вечером, и не помнил, как оказался дома. Мысли все еще туманились и путались в голове. Какая-то необъяснимая радость и легкость обнимали его усталые плечи и шептали что-то неразборчивое, но определенно доброе и светлое.

Этот день закончился тепло и уютно, и сон был в нем приятным финальным словом. Засыпая, Леонид Маркович улыбался и думал о том, чтобы скорее наступила следующая встреча за книгами и с душевным чаепитием в завершении. Ему даже не нужно было рассказывать о себе, открываться и делиться сокровенным. Он просто хотел снова очутиться в этих спокойствии и радости — чувствах, которые давно были им забыты.

Глава 6

Наутро Леонид Маркович пребывал в смятении: растерянно и взволнованно он лелеял возвышенность и свет, окутавшие его накануне, и по привычке противился, норовил снова закрыться от мира, отмахнуться от муторного настроения и жить по-старому. Ему казалось, что произошедшее вчера было благой переменой, но недоверие в душе пыталось погасить зачатки добра. Он чувствовал, что люди, в кругу которых довелось побывать, искренностью своей отогрели его душу, успокоили, подпитали сплоченностью.

Вся эта встреча и новое занятие, появившееся в его судьбе, неожиданно и нелепо обрели над ним влияние, побудили к ответственности за собственную жизнь, про которую он давно и думать забыл, намереваясь скрыться от всех в темноте комнат, а позже и вовсе в глухом поселке. Впрочем, он догадливо улавливал свои настроения и мысли и определенно соглашался с тем, что и место это не просто так возникло в его судьбе: все было к лучшему, все исцеляло, оздоравливало дух его незримо, понемногу, тайком, вытаскивало из омута тяжелой судьбы. Но он по-прежнему боялся и был убежден, что радости человеку положено меньше, чем горестей и преодолений.

— А может, это странное дело и не по мне вовсе, — порой спрашивал он себя, проходя мимо книжного шкафа и заглядываясь на него, будто смотрясь в зеркало. — И чего мне сдались эти книги? Дел, что ли, у меня нет других? Ерунда. Глупости. Курам на смех.

Так он возмущался наедине с собой, а все же тянулся на полку за книгой, рылся в пыльных книжных стопках дома, чтобы добыть заданный к следующей встрече томик. Через несколько встреч почти запомнил расстановку в домашней библиотеке и даже вывел в ней некую логику. Немного позже и вовсе расставлял книги уже по-своему, подмечая собственный книжный комфорт и уют.

В книжном клубе все больше углублялись в классику. В день знакомства, случайного визита, библиотека Сагибово предстала длинной, наполненной, выстланной бесконечными стеллажами и рядами книжных богатств, а позже, в привычном уже посещении, виделась ему как читателю скромной, недостаточной и бедной.

Классики, впрочем, и в его доме было немало. Леонид Маркович даже пару раз просил Геру привезти из города какую-нибудь интересную новинку, когда тот навещал его с продуктовыми пакетами. Гера изумлялся этим просьбам, вел бровью, нарочито заглядывал в глубь зала и кивал на книжные шкафы: мол, мало, что ли, у вас тут коллекций, и не вы ли, дядя Лёня, недавно грешили сбыть всю печатно-буквенную макулатуру на свалку?

Но Леонид Маркович долго не размышлял и не спорил. С Герой отныне мало делился личным, был скуп на беседы. Оказалось, что книги не так бесполезны, как он несправедливо считал ранее. И теперь он жаждал нового уединения, того, что пряталось на шуршащих, манящих, отнимающих волю и вволю дарующих новые сюжеты жизни пожелтевших и мятых или белых и ядовито-пахнущих страницах. Впрочем, наблюдать за беседами в книжном клубе он тоже был не прочь. Агата даже заметила, мол, такое поведение присуще полным интровертам, поэтому отстраненность и закрытость Леонида Марковича никому не в обиду. На что Варвара тут же возразила, мол, если рвется человек в компанию, желает находиться в гуще событий, то никакой он не интроверт — просто человеку никак не найти душевного спокойствия и мира, вот он и цепляется за каждый луч. А тут, среди книг, тепла и тишины предостаточно.

На последней книжной встрече говорили об «Обыкновенной истории» Ивана Гончарова. Леонид Маркович едва справлялся с волнами чувств, но продолжал молча слушать окружающих. Какие теплые и искренние изречения лились в пользу высокого искусства, любви, помыслов и намерений главного героя в начале. Какие споры завязались о концовке романа, и какими интересными деталями писательского пути делились участники.

— А как Гончаров любил Пушкина!

— Точно, любил и восхищался… Я где-то помечала об этом, сейчас зачитаю. — Нина пролистала внушительной толщины тетрадь с яркой надписью «Читательский дневник». — Вот. «Не умею выразить, как велико было наше наслаждение, — записывает от их имени Гончаров, — видеть и слушать нашего кумира». Это был не просто визит любопытствующего посетителя. Студенты видели перед собой поэта, находившегося на вершине славы и успеха, на которого именно в то время начинали смотреть как на национальную гордость России[2].

— А про лекцию Давыдова вы прочли? — перебила Агата с горящими глазами.

— Это где он сказал про теоретиков и искусство?

— Да, да!

— О-о-о, я представила этот момент!

Они смеялись, оживлялись так рьяно, обсуждая судьбу писателя, про которого Леонид Маркович в своей обычной жизни и думать бы не стал. Впрочем, он бы и о других не подумал, но тут такая лавина эмоций! Сложно оставаться недвижимым камнем, когда вокруг тебя все колышется — тут или заденет и уронит, или