Книжный дом на Амуре - Мария Аксенова

— Я должна была присматривать за ней. День за днем. Но я постоянно перечила матери, высказывала, что мне надоело ходить «с хвостом», и что я не нянька, и что я уже взрослая и своих важных дел полно. Теперь жалею о своих словах. Если бы можно было отмотать время назад, я бы все отдала, чтобы исправить собственную глупость. Мы с Ниной пошли на озеро. Ей было шесть, и она на месте усидеть не могла. Я думала, ничего страшного, она побегает на берегу, островки из мокрого песка построит, камешки в воду побросает — ей нравилось, а я пока спокойно на пледе полежу, музыку в наушниках послушаю. Я даже не заметила, как задремала. На жаре так сморило, что, когда проснулась, не сразу поняла, где я. А Нины уже не было. Только сандалики у берега остались.

Дина вдруг оставила свой холодный и отрешенный тон, проглотила комок и разрыдалась, роняя голову в ладони.

— Она утонула из-за меня, — прошептала девушка сквозь всхлипывания. — Отчим с матерью до сих пор меня простить не могут.

Леонид Маркович обнял Дину за плечи и попытался успокоить.

— Ну что ты? Ты не должна себя винить. Наверное, такое невозможно принять, но с ней могла быть и твоя мать, и кто-то еще. Она могла сама пойти к озеру. Иногда происходят страшные вещи, боль от которых нам ничем не остудить, и кажется, что мы виноваты в произошедшем больше, чем можно представить. Кажется, что причина кроется в нас, в наших мыслях, в поступках, но это не так. Просто тебе выпало оказаться в этот час за руку с бедой, но ты бы не смогла развернуться и пойти другой дорогой — тогда был только этот путь.

Дина смолкла, подняла на него глаза, вытерла слезы.

— С того дня я прочитала сотни книг, чтобы не жить в этой реальности, — прошептала она. — Но видимо, их недостаточно, и нужно еще немного, потому что я все еще вспоминаю и виню себя…

— Может, тебе не стоит отбирать имя у своей сестры?

— Я его не отбирала. Просто так получается, что Нина есть. Она не умерла.

— Она и так есть. В твоей памяти и в твоем сердце. Только теперь получается, что она безымянная. Ты забрала ее имя и пытаешься прожить жизнь за нее. Так ты ее никогда не отпустишь.

— Вы так говорите, как будто теряли сестру, — буркнула Дина и отвернулась.

— Сестру не терял. А любимую супругу — да. Правда, я ее именем не назывался.

Дина посмотрела на него с кривой улыбкой.

— Да-а, — протянула она. — Уверена, вам бы не пошло, каким бы оно ни было.

— Зоя. Ее звали Зоя. Может, я и не могу до конца понять твоих чувств, но что, если после того, как ты отпустишь Нину, она будет существовать. Ну, может, в какой-то другой реальности, может, даже в твоих любимых книгах… Кто знает, вдруг про нее напишут рассказ или повесть или снимут фильм, и она будет реальна и вечна. Маленькая девочка, с тоненькими косицами, в летнем цветастом сарафане, в шляпке и ярких сандаликах. Девочка Нина, у которой было и будет собственное имя. И у которой есть сестра — Дина, и она не виновата, просто ей не повезло. И может, тебе нужно поговорить об этом с родителями, дать им понять, что тебе не все равно и тебе тоже очень больно.

Голос Леонида Марковича дрожал, он пытался усмирить его и смотрел куда-то вдаль, будто это помогало. Когда он договорил, Дина обняла его, резко выдохнула и сказала: «Спасибо».

— Вы знаете, дальше я одна пойду, — замявшись, произнесла она и начала осматриваться по сторонам. — Село вот-вот оживится, проснется, люди могут увидеть… Вы бы сами лучше домой отправлялись. Не хочу, чтобы и про меня толки пошли. Ну, понимаете, будто мы заодно.

— Почему? — Леонид Маркович оторопело посмотрел на нее и тоже зачем-то начал озираться. — О чем ты говоришь?

— Все решили, что это вы подожгли библиотеку, — тихо ответила она, заискивающе глядя в глаза.

— Чего? Какую библиотеку? — всполошился Леонид Маркович.

— Ну пожар… Вы что, ничего не знаете? Ночью старое здание Дома культуры сгорело… Все наши книги… И уютный кабинетик, где мы собирались почитать, поговорить по душам, поделиться личным. Больше ничего не будет…

До Леонида Марковича отдаленно, будто из того самого колодца, донеслись ее слова. Он медленно понимал подсказки, ненавязчиво окружающие его. Нерасторопно принимал ситуацию, о которой толком ничего не ведал.

— Вас Гера ночью искал. Говорит, чуть окно не выбил, стучал, а вы не открывали. Злился на вас. Да и наши из книжного сообщества тоже ничего хорошего не сказали. Анатолий такой потерянный был, стоял молча в сторонке, хотя мне виделось, как метались мысли в его взгляде, как он осознавал, что снова потерял цель. Он только в нашем книжном кружке раскрыл свои таланты, поверил в себя. В универ три раза поступал: и в пед, и в мед, и еще куда-то — провалился везде. Агата на первой нашей встрече сказала ему что-то о том, что не нужно стыдиться своих увлечений или пристрастий, что любое дело важное, а чтобы взращивать в себе навыки, надо читать книги. И на следующую встречу он принес пирог в ее честь. А Варвара — она же только через книги душевное спокойствие обрела, на жизнь смогла смотреть без сожаления. Даже не знаю, что теперь с ней будет. Надя с Гелей тоже… Все будто рухнуло в одно мгновение.

— А Агата? Что сказала Агата? — Леонид Маркович беспомощно топтался на месте, будто опаздывал и намеревался бежать неизведанным маршрутом.

— Агата сказала, что глубоко пожалела, что разрешила вам войти в тот день. Больше ничего.

Леонид Маркович почувствовал, как затряслись его ладони, как сильно затараторило сердце в груди и пересохло в горле и как он вдруг устал и ощутил необходимость прилечь. Он побрел в сторону дома, запинаясь, еле передвигая ослабевшие от груза дурных известий ноги.

— Куда вы, дядь Лёнь? Да не расстраивайтесь вы так. Ну правда, побудьте пока дома, — Дина надрывно проговаривала мысли, смотря на удаляющуюся спину Леонида Марковича, и нервничала, не зря ли обрушила на него негодные новости. — Поуляжется немного, народ поуспокоится, потом поговорите… Пока лучше под горячую руку не попадаться…

Но он не слышал ее. Погруженный в туман собственных раздумий и переживаний, подавленный, брел он в сторону дома. В сторону стен, за которыми можно было скрыться, отгородиться от ядовитых языков, дурных взглядов и дум. Сложно доказывать людям свою