Психология любви: Загадочный дар эволюции - Александр Григорьевич Асмолов

эти строки так: она полюбила меня за то, какой я есть, за то, что вел такую жизнь, которую вел. А я полюбил ее за то, что она сострадала этим опасностям, сочувствовала им, за то, что она принимала меня тем, кто я есть.

Отелло многолик. И эти его многие «я» приняты Дездемоной:

Лицом Отелло был мне дух Отелло.

И доблести его и бранной славе

Я посвятила душу и судьбу.

Но при этом – «сострадание», pity. Такой мужественный человек, как Отелло, весьма уязвим и нуждается в сочувствии Дездемоны.

В свою очередь, Отелло называет ее «радость моей души» и говорит, что хотел бы умереть прямо сейчас, так как будущее неизвестно, а счастье хочется оставить настолько огромным, каково оно в данный миг. На это Дездемона отвечает мавру, что их любовь лишь усилится с годами.

Но ревность, «зеленоглазое чудовище» (по словам Яго!), разрушает Отелло. Ревность венецианского мавра становится его трагедией. Она приводит его к краху души, разрушая самые крепкие узы доверия.

В Отелло есть та почва, на которой и восходят семена жестокости, брошенные Яго. Он говорит об измене:

Лучше быть

Поганой жабой в склизком подземелье,

Чем уступить хоть угол в том, что любишь,

Другому…

Ревнив и Яго: зависть и ненависть заставляют Яго прибегнуть к манипуляциям, из-за которых Отелло оказался во власти аффекта. Зависть появляется уже в самой первой сцене пьесы, когда Яго узнает, что Кассио был повышен в звании до офицера. Но любовь разрушается не только ревностью и завистью. Она распадается от самых разных манипуляций, инфицируется различными видами зла.

Пока Отелло находит в себе силы сопротивляться манипуляциям Яго, до его последних ударов, он нанизывает достоинства любимой, которые не могут служить причиной ревности, несмотря на то что видны другим. Отелло как бы убеждает сам себя:

Я в ревность не впаду,

Услышав, что моя жена красива,

Ест вдоволь, любит общество, речиста,

Искусна в пенье, в музыке и танцах:

От этого лишь краше добродетель.

А после переворота, совершающегося в душе Отелло, целостный образ Дездемоны распадается на осколки различных черт. И каждая из них (а все это – достоинства!) – кажется тем хуже, что она, по мнению Отелло, изменила ему, и теперь вызывает лишь скорбь. Он перечисляет Яго ее многочисленные таланты: искусная вышивальщица, великолепно музицирует, обладает высоким умом и находчивостью, нежной душой – «но как все это грустно, Яго!» – и тот, спеша обратить скорбь в отвращение и гнев, добавляет: «Тем хуже».

Человек, повторюсь, распадается на осколки качеств, на осколки черт, когда перестает быть любимым. Жестокость незаметно разлагает само существо любви.

«Извергнув» из себя Дездемону, Отелло словно превращается в иного человека. В его речи поселяются образы отвращения, презрения, стыда.

Особо подчеркну: чтобы любовь обернулась Нелюбовью, Яго искусно играет на живущих веками в разных слоях общества расовых стереотипах и предрассудках, на том, что разобщает страны и народы. Он убеждает Отелло в том, что Дездемона в принципе не может любить человека с другим цветом кожи. И, что самое парадоксальное, Отелло сам становится жертвой этих стереотипов, за криком боли: «Черен я!» – стыд, продиктованный свинцовой властью предрассудков, что он не может быть достойным любви.

Человек распадается на осколки качеств, на осколки черт, когда перестает быть любимым. Жестокость незаметно разлагает само существо любви.

В переводе Лозинского Отелло говорит: «Она ушла. Я брошен. И я должен / мстить отвращеньем». В подлиннике сильнее: «I am abused», – да-да, то самое слово «абьюз», оно означает не просто оскорбление, но оскорбление-злоупотребление, когда человека превращают в жертву. «Меня использовали», – в наши дни и это могло бы быть точным переводом. Далее: «…and my relief / Must be to loathe her»: моим облегчением будет – отвращение к ней.

Наконец, последний удар – платок как символ неверности. Яго приятно мучить Отелло. И шекспировская трагедия – она не столько о ревности, сколько о соблазне власти над Другим, ненависти к Другому. Яго испытывает садистское удовольствие оттого, что он мучит Отелло. Яго с наслаждением возводит барьер за барьером между Отелло и Дездемоной.

Внутренне вырвав из себя Дездемону, Отелло мучается, по его словам, как на дыбе. Он корчится в муках, разрушая свое «я»; все, что было ему дорого, теряет смысл. Он прощается со своими войсками, войнами, со всей своей «профессией», «окончен труд Отелло», он больше не он – он сам не свой: ведь венцом его жизни, смыслом его жизни была любовь Дездемоны и соединение с ней. А утратив ее любовь, он утрачивает и сам себя, все свои достоинства, доблесть и славу. Из-под него почти в буквальном смысле слова выбита смысловая опора всей жизни.

В диалоге с Дездемоной в четвертом акте Отелло говорит о том, что мог бы перенести стыд, на который обречен рогоносец, но «фонтан, источник его жизни» засох. И теперь в нем будут жить лишь мерзкие жабы, которые совокупляются, сплетаясь в клубки. Образы отвращения множатся: летние мухи в отбросах, сорняки, небеса, которые готовы зажать нос, – лучшее и чистейшее вывернуто наизнанку.

Любовь Дездемоны чиста. Эмилия сетует: несчастной была встреча Дездемоны с Отелло. Но Дездемона возражает: моя любовь оправдывает его. И даже его упрямство, раздражительность и мрачность кажутся мне добротой и милосердием. Видите – Отелло для нее не распадается на осколки достоинств и недостатков! Она не перестает любить, а значит, в ее душе образ Отелло пронзителен и глубок.

Дездемона сопротивляется наветам единственным способом, который у нее есть: правдой. Она искренна, но не в ее силах разрушить замысел Яго. Пытаясь отстоять себя, Дездемона лишается сил, почти теряет сознание и дар речи. Когда Дездемона открывает для себя, что ее оклеветал Яго, она настолько потрясена, что лишь твердит: «Мой муж»…

«Враждой он может жизнь мою разрушить, но не любовь», – говорит она.

Вдумайтесь в эту мысль Шекспира. Любовь, объединяющая людей, и в «Ромео и Джульетте», и в «Отелло» прочнее жизни.

Последние слова Дездемоны: «Привет моему доброму господину», – ведь Отелло и в самом деле был добрым. Дездемона продолжает любить Отелло, а значит – видеть, что его внутренняя трансформация – это уже не он сам, а наваждение, привнесенное в его личность злым намерением.

Отелло, которого она любит, – невиновен. Тот, кто ее убил, – не Отелло, а слепое орудие зла. Или – вновь перехожу на язык психологии – слепое орудие аффекта.

И в финале после смерти Дездемоны Отелло вновь обретает истину знания о той,