Психология любви: Загадочный дар эволюции - Александр Григорьевич Асмолов

Любовь между безумием и благоразумием?

Наша с вами тяга к автономии возникла вовсе не на пустом месте. Разрушительнее одиночества порой бывает утрата чувства собственного достоинства, потеря самого себя. Если заострить внутренний конфликт любящего человека с самим собой, то мы увидим, что это всегда борьба мотивов. Любящего нередко раздирает на части дилемма между привязанностью к другой или к другому – и автономией, сохранением суверенной территории своего неповторимого «я». Любящий не хочет отдаться на милость Другого и подвергаться «риску потери себя». Но одновременно он искренне жаждет благодаря преобразующей силе любви прорваться сквозь социальные барьеры, именно в любви обрести счастье, понимание и доверие.

Искусство, литература, жизнь не случайно изобилуют историями о драматичных преобразованиях любви в маниакальную зависимость, превращениях любви в рабство, а тем самым – о потере своего «я».

Небезызвестные царственные дамы Клеопатра и Мессалина, мечты о встрече с которыми то и дело поражали эротические видения (особенно в подростковом возрасте, но не только в нем), подсказывают нам, что привязанность, страсть, мечты о встрече с женщинами, правящими миром, могут обернуться и болью, и гибелью. Не случайно мифы и легенды об отважных безумцах, готовых бросить собственную жизнь на алтарь любви, будоражили воображение многих писателей.

О том, как любовь вырождается в свою противоположность, превращается в садомазохистский комплекс, написали не только маркиз де Сад и Леопольд фон Захер-Мазох, автор «Венеры в мехах» (вдохновленный «Вешними водами» Ивана Тургенева), но и многие мои собратья по профессиональному цеху – психоаналитики и сексологи.

Я не хочу пересказывать то, что они лучше и профессиональнее описали. Замечу лишь, что любая маниакальная привязанность – это дорога к потере своего «я». И оборачивается она не чем иным, как созависимостью. И когда кто-то говорит: «Я не могу жить без тебя!» – то задумайтесь, не будут ли он и она потом за это горько расплачиваться?

Поверьте, я пишу об этом не понаслышке. И в подтверждение приведу следующие свои строки:

Любовь, как Луна, имеет свою оборотную сторону. И порождаемая влечениями и страстями жажда полностью раствориться в Другом, пусть безответно, но отдаться в Его или Ее беспредельную власть, нередко оборачивается обратной стороной любви. Имя обратной стороны любви психологически точно Андрей Звягинцев назвал «Нелюбовь» (а в английской версии названия его фильма – Loveless). Совсем недавно этот режиссер, комментируя фильм «Нелюбовь», обронил следующую фразу: «Похоже, только древние греки действительно понимали, что такое любовь. В их языке пять или семь наименований этому состоянию человека». Оставив на совести Андрея Звягинцева ревнивые возражения о приоритетах от древних римлян, индусов и египтян, последую его совету и обращусь все-таки к грекам.

Что является защитой от мании любви? Впрочем, как и от мании величия? Рецепт известен: юмор, ирония.

У древних греков было понимание любви-зависимости, которую они проницательно называли «мания». Слово «вожделение», близкое по значению, вероятно, не казалось им столь сильным; более точными синонимами мании будут «одержимость» и «жажда обладания». При любви-мании в древнегреческом понимании некто хочет обладать женщиной, иметь ее только для себя, захватить ее в полное рабство. В современном языке подобную одержимость порой могут назвать аддикцией, то есть навязчивой зависимостью, чреватой негативными последствиями.

Все это весьма близко к страстной влюбленности с ее жаждой обладания – неутолимому желанию завладеть Другим, сделать его только своей собственностью. И когда вы слышите: «Ты только мой!» – или же: «Ты только моя! Никому тебя не отдам!» – то здесь, хотим мы этого или нет, слышатся ноты такой одержимости.

Что является защитой от мании любви? Впрочем, как и от мании величия?

Рецепт известен: юмор, ирония.

В связи с этим напомню, как в одном из спектаклей легендарного Театра кукол Сергея Образцова роковая героиня исполняла хрипловатым голосом арию:

– Ты мой! Ты только мой!

Всегда со мной!

Я тебя доведу до морга!

Но оставим юмор и вспомним, что есть и другие описания мании, возвышающие это чувство. Совсем иначе говорит о мании в своем диалоге о любви Сократ. Для него мания – это, прежде всего, божественная одержимость. Страсть для него – дар богов, разновидность божественного помешательства. Сократ утверждает, что охватывающая разум и эмоции «любовь-мания» возникает тогда, когда человека завораживает, ошеломляет невиданная красота. Завороженный красотой человек преображается, чувствуя себя (особо обращу внимание, что подобное мог сказать именно Сократ) одновременно и философом, и любовником. Отношения любви-мудрости позволяют влюбленному проникаться красотой Другого или Другой, становящейся мотивом восхищения и обожания. Так что и мания, точнее, «страсть-мания» может быть, как поведал нам Сократ, вдохновлена и одухотворена богами.

Греки превозносили безмерную сложность феноменологии любви. Поэтому они и отличали от любви-мании – любовь-эрос. Этот вид любви описывал вообще чувство любви как таковое, желание быть рядом с человеком, волнение, страсть, которые охватывают нас в определенных ситуациях. Эрос – это не какое-то определенное чувство, а весь целостный комплекс чувств рядом с любимым, все, что касается увлечения и захваченности Другим. Эрос не предполагает моральной окрашенности: это может быть как любовь, за которой приоткрывается как интенция «иметь», так и со-бытие, за которым стоит интенция «быть».

Наконец, еще одно греческое слово – филия. В «Никомаховой этике» Аристотеля это слово переводится как «привязанность» и, чаще всего, как «дружба». Это слово используется и во фрагментах Нового Завета. Не случайно именно мотивацией любви, убирающей социальные и этнические барьеры, проникнуты слова Нового Завета о том, что для Господа нет ни эллина, ни иудея.

Когда между людьми случается филия, то, несомненно, есть и Диалог, и Встреча, и отношение «Я-Ты». Иначе и быть не может. Филия – это приверженность людей друг другу, когда они видят друг в друге как бы нечто светящееся, саму суть Другого: «Я люблю то, чем мы являемся вместе».

Быть может, в этих оттенках синонимов слова любовь кроется и понимание того, когда же любовь не перерождается в «нелюбовь»? – быть может, это зависит от того, насколько к эросу примешивается филия, а насколько – мания? Говорят же: «Женись на той, кто станет твоим лучшим Другом».

Если мои читатели захотят вслед за древними греками глубже окунуться в сложную феноменологию языка любви, то пожелаю им вдохновиться тремя замечательными книгами наших современников. Это две проникновенные книги Галины Иванченко «Логос любви» (2007), «Космос любви: по ту сторону покоя и воли» (2009) – и поражающее воображение исследование философа, культуролога и писателя Михаила Эпштейна «Любовь. Вдохновляющее путешествие по многогранному миру любви» (2018). А также не забыть взять в руки