Психология любви: Загадочный дар эволюции - Александр Григорьевич Асмолов

Безответная любовь: страх, трепет и могущество

Кому тяжелее в жизни: тем, кто никогда не испытывал любви, или тем, кто любил, но не получал взаимности? У каждого свой жизненный опыт. И у каждого свой ответ на непростые вопросы.

Замечу лишь, что безответная любовь во все времена становилась силой, вызывающей к жизни великие произведения в литературе, искусстве и науке. Если бы не было любовных мук, то не было бы и «Страданий юного Вертера», и драмы «Анна Каренина» Льва Николаевича Толстого. Зигмунд Фрейд создал едва ли не гимн безответной любви, доказывая, что за могучим механизмом сублимации, выступающим своего рода демиургом культуры, по большому счету проступает все та же безответная любовь.

Мало кто столь точно и трагично поведал о превратности любви, как расторгший в молодости свою помолвку загадочный датский философ Сёрен Кьеркегор. Не многие столь ясно описывали психологию драматичных переживаний человека, совершающего свободный выбор, как Сёрен Кьеркегор; достаточно вспомнить его роман «Дневник обольстителя» и наиболее часто цитируемое произведение «Страх и трепет». В нем Сёрен Кьеркегор передает всю силу, все могущество несчастной, безответной любви:

«Если любовь окажется несчастной, он уже никогда не сможет вырваться из ее объятий. Он ощущает блаженное наслаждение, позволяя любви пронизывать каждый свой нерв, и, однако же, его душа торжественна, как душа того, кто опустошил чашу с ядом и чувствует теперь, как этот ядовитый сок проникает в каждую каплю его крови, ибо это мгновение есть жизнь и смерть. Впитав в себя, таким образом, всю эту любовь и углубившись в нее, он чувствует в себе достаточно мужества, чтобы все испробовать и на все отважиться…»

Зигмунд Фрейд создал едва ли не гимн безответной любви, доказывая, что за могучим механизмом сублимации, выступающим своего рода демиургом культуры, по большому счету проступает все та же безответная любовь.

История любой – не только безответной – любви полна двойственности, и даже к самым счастливым жизнеописаниям примешивается чувство смутной тревоги и страха утраты. Мы влюбляемся не просто в Другого, но еще и в собственную фантазию об этом человеке, фантазию о том, как он может сделать нашу жизнь куда более счастливой и наполненной смыслом. Поэтому-то все любовные истории преисполнены тревоги. Всякая любовь нет-нет да и проходит грани тоски или воспоминания о потере. Когда-то мы пережили разочарование, но не знали об этом; и вот в нашей жизни появляется любимый человек – тут-то мы и начинаем чувствовать с новой силой, о чем тосковали, чего нам не хватало.

«Я как будто ждал именно тебя», – говорит влюбленный.

Уже упомянутый французский философ, семиотик и возмутитель спокойствия Ролан Барт во «Фрагментах речи влюбленного» пишет:

«Именно в этом и состоит фатальная сущность влюбленного: я тот, кто ждет».

Он ждет, но не знает, Кого именно ждет, пока этот человек не появляется. И вот тогда-то он понимает, чего ему недоставало и в чем была его уязвимость.

Мы придумываем наших возлюбленных еще до встречи с ними; мы ткем их из наших надежд, желаний и утрат. Вот поэтому нам и кажется, что мы узнаем Его или Ее, когда они появляются.

Они одновременно и другие, и волшебно знакомые, те самые.

Отзовутся ли эти волшебно знакомые лица на любовный порыв к ним ответной любовью – или отстранятся? Это никогда невозможно предугадать.

Мы влюбляемся не просто в Другого, но еще и в собственную фантазию об этом человеке, фантазию о том, как он может сделать нашу жизнь куда более счастливой и полной. Поэтому-то все любовные истории преисполнены тревоги.

И поэтому с уверенностью скажу, что быть влюбленным и не получать взаимности совершенно нормально. Кто из нас рискнет назвать аномалией любовь Данте – к Беатриче, Петрарки – к Лауре? Именно их любовь, выглядящая безответной, не случайно стала и символом любви как таковой, и вдохнула силы в жизнь многих и многих людей.

«Двойная монархия» между любовью и насилием?

Любовь предполагает сохранение тайны, уход от рациональных интерпретаций. Любящие уязвимы. И возникает огромный соблазн этим воспользоваться, соблазн манипуляций и жестокости.

В историях о любви мы часто видим две совершенно разные грани: историю «иметь» и историю «быть». Любовь-«быть» – это всегда со-бытие, которое обогащает обоих любящих и раскрывает их личностный потенциал. Любовь-«иметь» – злоупотребление, насилие, «приватизация» Другого, удержаться от чего бывает, однако, не так уж просто. Влюбленность легко рискует перейти в деструктивную мотивацию обладания и власти, в которой Другой – только средство, только орудие для достижения собственных целей.

Не случайно мудрый Эльдар Рязанов назвал свое произведение «Жестокий романс». Истории «жестоких романсов» о любви, за которыми проступает вожделение «иметь», предстают повествованиями о расчеловечивании, об утратах редкой возможности становиться в любви человеком.

Отношение «иметь» может выражается в ревности, попытках тотального контроля или в убеждении, что я полностью знаю своего Другого, до конца исчерпал его или ее. Драматичным символом «любви-иметь» служит фраза «Так не доставайся же ты никому». Иметь, или, более жестко, «поиметь», человека – это и значит видеть в человеке только вещь или, того хуже, лишь инструмент для продвижения по сословной лестнице.

Любовь, основанная на обладании, как предупреждает прожившая эту ситуацию Ханна Арендт, неизбежно превращается в страх потерять то, что было приобретено:

«До тех пор, пока мы желаем временных вещей, мы постоянно находимся под этой угрозой, и наш страх потерять всегда соответствует нашему желанию иметь. Временные блага возникают и исчезают независимо от человека, который связан с ними своим желанием. Постоянно связанные страстью и страхом к будущему, полному неопределенностей, мы лишаем каждый момент настоящего его спокойствия, его внутреннего значения, которым мы не можем наслаждаться. И таким образом будущее разрушает настоящее».

Повторюсь, Ханна Арендт доподлинно знает то, о чем пишет. Она не раз прожила любовь, которая была со-бытием, любовь, в которой она открыла возможность «быть». В книге Флориан Иллиес «Любовь в эпоху ненависти. Хроника одного чувства, 1929–1939» приводятся такие слова об одном из любовных романов Ханны Арендт:

«Друзья говорят, что у нее с Генрихом Блюхером "двойная монархия". Двое уверенных в себе, независимых мыслителей – но связанных на глубинном уровне».

Образ «двойная монархия» для меня важен. Именно он передает саму сущность признания достоинства Другого и силы двоих, похожих и непохожих друг на друга в любви, которая складывается под знаком «быть».

Совсем иные взаимоотношения порождаются в любви