Психология любви: Загадочный дар эволюции - Александр Григорьевич Асмолов

К соблазнам собственничества всегда легко соскользнуть. И нужно культивировать любовь, чтобы она не перерождалась в жестокость, в эксплуатацию, в тот самый, увы, столь часто встречающийся ныне абьюз, которого упорно стремятся избежать сторонники «договорных отношений».

Зерно соблазна и в том, что, как только мы берем ответственность за любимого, нас одновременно с ответственностью посещает и ощущение некоторой особой власти над ним. Не пользоваться этой властью, не считать любимого своим продолжением, не ограничивать его свободу на основании ответственности за него – вот один из моментов, отличающих любовь под знаком «быть» от любви под знаком «иметь»: уважение к свободе и достоинству Другого.

Неоднократно мной упоминаемый Эрих Фромм повествует об этом:

«Уважение – это не опасение и не благоговение; оно предполагает (в соответствии с происхождением слова: respect – от лат. respicere, "смотреть на") способность видеть человека таким, каков он есть, осознавать уникальность его личности. Уважение означает озабоченность тем, чтобы другой человек мог развиваться, сохраняя верность себе. Уважение исключает использование одного человека в целях другого. Я хочу, чтобы тот, кого я люблю, имел возможность развиваться по-своему, а не ради того, чтобы служить мне. Если я люблю другого человека, я чувствую свое единение с ним как с таковым, каков он есть, а не с тем, кто нужен мне как объект, которым я пользуюсь. Ясно, что уважение возможно только в том случае, если я сам достиг независимости; если я могу стоять и идти без костылей, без необходимости использовать или эксплуатировать кого-то еще. Уважение существует только на основе свободы, а не подчинения или господства…»

Мы одновременно рискуем стать жертвой и впасть в жестокость. Сколько людей оказывались обманутыми, а сколько впали в жестокость из-за своей любви?

Любовь – многогранный феномен, и было бы странно не замечать, что у нее есть такие грани, от которых хочется спрятаться.

Одна из причин выбора договорных отношений лежит как раз в том, что партнеры хотят обезопасить себя хотя бы в чем-то, ища спасение от изматывающей тревоги за себя и близких, депрессий и рисков утерянных перспектив.

В мире, где все решают за тебя, где тебе не принадлежит ни твое время, ни обретенное тяжелым трудом достояние, остро ощущаешь свою беззащитность при встречах с обезличиванием и равнодушием, характерными для авторитарных систем. «Я не могу рассчитывать на достойную поддержку сообщества, общественную защиту в той мере, которая обеспечила бы безопасность, на уважение к себе со стороны имеющих силу, у меня нет никаких гарантий – но хотя бы территория моей интимной жизни должна принадлежать мне, это очень важно». Поэтому такое внимание и уделяется личным обидам, «абьюзу», что интимная жизнь защищается как один из последних бастионов человеческого достоинства.

Гораздо легче избежать эффекта «приватизации любви», если для круга ваших близких ценнее любовь под знаком «быть», чем под знаком «иметь»; если вы живете в той культуре (культура ли это семьи, фирмы, организации или целого общества), которая поощряет искренние и равноправные отношения. Если же перед нами сообщество, где насилие и жестокость являются нормой, то требуется внутренняя сила, чтобы бросить ему вызов, оказаться в нем исключением. В разрушающих человеческое достоинство сообществах говорят: бьет, потому что любит. Трагичная правда в ином: бьет – потому что может, потому что поощряют его право бить.

Еще раз подчеркну: как правило, нормы жестокости распространены в культурах унификации и обезличивания. Там требуется особая отвага для того, чтобы решиться плыть против течения.

Один из ярчайших представителей культуры достоинства – Махатма Ганди. Описывая свое духовное самостановление, Ганди замечал: «Я считаю себя неспособным ненавидеть любое существо на земле. Благодаря долгому пути духовной дисциплины я более сорока лет не испытываю ненависти к кому-либо. Я знаю, что это громкое заявление. Тем не менее я делаю его со всей скромностью».

Другой представитель культуры достоинства, Мераб Мамардашвили, пишет в своей книге «Психологическая топология пути»:

«Есть любовь, которой мы жалкие рабы – других или своих же собственных эмоций или того, что мы считаем своими собственными эмоциями. Любовь, в которой мы лжем самим себе. А есть любовь, на которую способна классическая душа. Любовь, которой можно любить, не проходя адский цикл погони за обладанием предметом любви. То есть любить вещь саму по себе, зная, что невозможно ею обладать. Одновременно это есть и спасение от смерти».

В разрушающих человеческое достоинство сообществах говорят: бьет, потому что любит. Трагичная правда в ином: бьет – потому что может, потому что поощряют его право бить.

Вера в то, что любовь может протекать под знаком «иметь», рано или поздно приводит к ее распаду. Зачастую это происходит незаметно, обыденно: любящие перестают воссоздавать любовь, как если бы она была дана навсегда, сдана на хранение так, что никогда не может испортиться. Но если не предпринимать усилий по (как говорил Мераб Мамардашвили) «судорожному воссозданию любви», то любовь рано или поздно исчезнет, сгинет.

Души, зараженные аффектом Нелюбви

В психологии благодаря Льву Выготскому описана тонкая грань между двумя видами переживаний: переживания как общения и переживания как заражения. Чтобы самим почувствовать это, обратимся за помощью к Уильяму Шекспиру и вспомним трагедию «Отелло», трагедию о венецианском мавре.

В ней точными мазками Шекспира показано, как чувства и переживания буквально «носятся в воздухе», поражая героев аффектами и страстями. Недаром в конце трагедии аффект охватывает всех, передаваясь, как чума, от одного к другому.

Для Шекспира Дездемона вовсе не жертва. Она – героиня, героиня от начала и до конца.

Напомню известные строки: «Она меня за муки полюбила, а я ее – за состраданье к ним».

Это перевод Петра Вейнберга. Но этот перевод не совсем точен. Мне ближе перевод Михаила Лозинского: «Я стал ей дорог тем, что жил в тревогах, а мне она – сочувствием своим».

Знатокам предоставим оригинал, чтобы они могли выбрать более близкий им по смыслу перевод:

She lov’d me for the dangers I had pass’d;

And I lov’d her that she did pity them.

Слово «любить» произносится здесь дважды, как в обоюдной клятве. За что же она полюбила его, если можно вообще сказать, что любят «за что-то», а не «просто так»? И как только мы говорим «за что» (как мы уже не раз обсуждали), мы оказываемся во власти отношений обмена: «дашь на дашь». И волей-неволей скатываемся в ту любовь, которая складывается под знаком «иметь».

«Она полюбила меня за опасности, которые я прежде перенес», – произносит Отелло. Я прочитываю