По ту сторону сознания. Нейронаучный подход в психотерапии - Андрей Владимирович Курпатов

настоящее противостояние – борьба родителя (воспитателя) и маленького человека, научившегося пользоваться словом «я». Впрочем, «победитель» в этом противостоянии заведомо известен. Взрослый облает опытом, знаниями, ресурсами, что делает его источником противоречивых чувств – с одной стороны, ребёнок нуждается во взрослом, с другой – тяготится своим зависимым положением и испытывает чувство неполноценности.

Альфред Адлер при этом считал, что комплекс неполноценности способствует нашему развитию. Например, если у человека есть физический недостаток (сам А. Альфред всю жизнь хромал из-за перенесённой в детстве болезни), он может развить высокий уровень интеллектуальных способностей или социальных навыков. Однако в патологических ситуациях провоцирует невротическую «сверхкомпенсацию»: желание быть во всём правым, всегда одержать верх в символическом мире – быть «лучше», «богаче», «красивее», «популярнее» и т. п.

Стремление к власти приводит к постоянному чувству обделённости, а компромисс сложен, так как подразумевает проигрыш. Важно, впрочем, отметить, что А. Адлер выделял две стратегии сверхкомпенсации – через борьбу, которую он назвал «мужским протестом», и обходным путём – через «роль жертвы» и т. п., которую он назвал «мужским протестом женскими средствами».

Постепенно, впрочем, исследовательский интерес А. Адлера начинает всё больше говорить о «чувстве общности», свойственном человеку, и о «социальном чувстве». Как мы теперь знаем, за наше «социальное чувство» отвечает не миндалина, выполняющая защитную функцию, а дорзальные области, передняя поясная извилина (дППИ), медиальные участки префронтальной коры (МПК), орбитофронтальная кора, височно-теменной угол и целый ряд других областей мозга.

«Социальное чувство» как проявление социального инстинкта присуще человеку с рождения и выражается в стремлении сотрудничать с другими людьми. Но поскольку это «чувство общности» образуется теми отделами коры, которые формируются в мозге существенно позже, большое значение в его формировании играет социальная среда, в которой ребёнок воспитывается.

Альфред Адлер приходит к выводу, что способность заботиться о других людях, хотя это и не очевидно, позволяет нам обретать бóльшую силу и значимость – не за счёт ослабления другого и победы над ним, а через содействие ему, построение с ним доверительных, дружеских, поддерживающих отношений.

В современной научной парадигме это прекрасно объясняется тем же Франсом да Ваалем, что, в свою очередь, лишний раз подчёркивает, что иерархический инстинкт – это не только про «волю к власти», но и про бессознательное стремление к сотрудничеству, которое обусловлено подкорковыми структурами – удовольствием, которое мы получаем благодаря выделению эндорфинов и окситоцина в процессе социальной коммуникации.

Очевидно, что мы не можем выжить поодиночке, но и жизнь в группе – это для нас сложная задача, требующая «внутренней мотивации», что сейчас стало ощущаться особенно остро, учитывая нарастающую атомизацию общества, а также популярность таких жизненных стратегий, как, например, «жизнь соло» или жизнь «для себя». Прежние факторы, скреплявшие социальные отношения, перестали выполнять свою цементирующую общество функцию:

⮞ мы больше не нуждаемся в долгосрочных отношениях с другими людьми для решения большинства своих жизненных вопросов;

⮞ отсутствует общее информационное поле, обеспечивающее нас единой меметической (смысловой) структурой;

⮞ наконец, перестали воспроизводиться социальные практики, характерные прежде для безусловных социальных институтов, – отношения между поколениями, структура «большой» семьи, профессиональная преемственность и т. д.

Фактически мы лишились «внешней мотивации» к общению, к выстраиванию долгосрочных отношений, основанных на доверии и едином социокультурном бэкграунде. Тогда как внутренняя мотивация, обусловленная как раз работой наших подсознательных структур, не может осознаваться нами, являясь, по сути, бессознательной: мы имеем «социальное чувство», социальную потребность, но не осознаём этого.

⮞ Во-первых, мы подсели на виртуальные суррогаты социального общения – подглядываем за другими людьми в социальных сетях. Причём, пользуясь социальными сетями, мы находимся в этот момент в безопасной для себя ситуации и наблюдаем за выпуклой, усиленной до эффекта шаржированности жизнью других людей при чрезвычайно высокой плотности социальных событий, что, как известно, очень привлекает наш социальный мозг, тогда как реальные социальные взаимодействия кажутся ему на этом фоне бледными, скучными и потенциально небезопасными.

⮞ Во-вторых, в обществе всё меньше осуждается эгоцентризм («себялюбие»), скорее даже напротив – проповедуется философия индивидуализма (А. Рэнд): «будь собой», «думай о себе». При этом параллельно разжигается виртуальная конкуренция, связанная с понятиями «успех», «популярность», «известность». Это, с одной стороны, усиливает иерархические устремления, свойственные социальному инстинкту, которое достаточно агрессивно, а с другой стороны – увеличивает социальную дистанцию, потому что создаёт иллюзию, что все люди очень разные, непонятные, непредсказуемые и потому потенциально опасные. Очевидно, что это влияет на способы общения и отношение к коммуникации, которые, ухудшаясь, по принципу обратной связи подтверждают предположение о том, что «от других хорошего не жди».

⮞ В-третьих, из-за сокращения времени фактического общения людей лицом к лицу у большинства, и в особенности у молодых людей, утрачиваются навыки содержательной социальной коммуникации, а поэтому социальные контакты начинают пугать чувством неопределённости, что способствует стратегиям их избегания. Если ещё четыре десятилетия назад, по расчётам психолога Арика Сигма- на, мы общались лицом к лицу более шести часов в сутки, то к моменту появления iPhone наше медиа- потребление достигло восьми часов в сутки, а общение упало до двух часов (рис. 71).

Рис. 71. Количество суточного времени, которое тратилось на социальное взаимодействие и на медиапотребление (Великобритания, 1987–2007 гг.)[215]

С другой же стороны, мы все находимся под действием такого же бессознательного механизма, который был открыт и описан выдающимся этологом, лауреатом Нобелевской премии Конрадом Лоренцем и получил название «внутривидовая агрессия».

Внутривидовая агрессия является важным эволюционным приобретением. Подумайте, каковы шансы у биологического вида, если бы его представители жили в вечном мире и братской любви? Этот вид не расселялся бы по планете, а потому рисковал бы кануть в небытие – замёрзнуть во время оледенения, утонуть от какого- нибудь цунами или сгореть в лесных пожарах. Ссориться нам буквально необходимо, чтобы разъезжаться, осваивая таким образом новые территории, новые ареалы обитания. Соответственно, чем выше скученность – тем больше в нас этой внутривидовой агрессии[216].

Однако же, несмотря на наличие внутривидовой агрессии, многие биологические виды не нашли другого способа для выживания особи, кроме как в составе группы – стада, стаи, своры, племени. Для снижения уровня агрессии в группах таких видов эволюция придумала своеобразную уловку, которую Конрад Лоренц назвал «переориентацией агрессии»[217]. Суть этого механизма в том, что мы, бессознательно вырабатывая агрессию друг на друга, переориентируем свою агрессию на кого-то другого или даже на что-то другое.

В своей книге «Агрессия, или Так называемое зло» Конрад Лоренц красочно рассказывает, как журавли, встречаясь друг с другом в процессе ухаживания, сначала переживают приступ агрессии, связанный с необходимостью этого сближения. Затем, уже во втором акте, вдруг