По ту сторону сознания. Нейронаучный подход в психотерапии - Андрей Владимирович Курпатов

⮞ Снижение способности интерпретировать эмоции: человек с повреждением правого полушария испытывает трудности в распознавании эмоциональных реакций на лицах других людей, что может приводить к неадекватным и конфликтным ситуациям.

⮞ Правое полушарие, кроме прочего, отвечает за обработку визуально-пространственной информации, что важно для оценки социального контекста. Поэтому повреждение правого полушария может привести к снижению понимания невербальных сигналов.

⮞ Люди с такими повреждениями могут демонстрировать меньшую способность к эмпатии и испытывают трудности с тем, чтобы рассмотреть ситуацию с точки зрения другого человека, что, в свою очередь, влияет на их социальные взаимодействия.

⮞ Правое полушарие также участвует в понимании целостного контекста, поэтому нарушения в нём могут приводить к изолированному восприятию отдельных деталей, что опять-таки усложняет понимание сложных социальных ситуаций.

Впрочем, тут важно учитывать, что проблема не только, а иногда даже не столько в повреждении правого полушария, а в том, что нарушается сам баланс взаимодействия между полушариями. Основную роль в такой ситуации на себя берёт левое полушарие, а это именно оно способствует «эмоциональной холодности» и «эгоистической расчётливости».

Говоря о «социальности коры», нужно сказать и о той её области, где локализуется наше представление о самих себе, наше «нарративное я». Не секрет, что «личность» человека является просто набором определённых паттернов поведения, возникающих у нас в процессе нашей социализации, того самого врастания в культуру.

То, что мы о себе думаем, – это отражение социального отношения к нам, ну и местечко нашим представлениям о самих себе выбрано в мозге соответствующее: верхняя часть височной доли на границе с теменной[199], аккурат над островковой долей, что вполне логично, и между двумя речевыми центрами, Брока и Вернике, которые мы уже рассматривали.

Наконец, мы не будем самими собой без нашего жизненного опыта, а наш жизненный опыт – это люди и наши взаимодействия с ними. Хранилищем нашей памяти являются теменные доли – так называемая третичная ассоциативная кора. Причём «социальная» память локализуется, как и в случае лобных долей, на внутренней – медиальной – поверхности теменной коры[200].

Таким образом, наш «социальный инстинкт» заставляет нас думать о людях и отношениях с ними как о сложных интеллектуальных объектах. Вспомните сейчас любого человека, которого вы в целом неплохо знаете. Какие образы вам приходят в голову? Скорее всего, вы вспомните, когда и где с ним познакомились, с кем из ваших близких он дружен, какие у вас с ним совместные планы на будущее, где и чем он занимается и т. д.

Если я вас спрошу об этом человеке, то вы, чуть подумав, станете говорить о его качествах или навыках – мол, хороший парень, в беде не бросит, лишнего не спросит, занимается продажей автомобилей. Но какие образы стоят за этими абстрактными характеристиками, что вам позволяет так думать? Да, какие-то жизненные сюжеты – ситуации, события, моменты жизни.

То есть вы как бы поднимаете из небытия, из разных отделов своих «чертогов разума» множество разрозненных воспоминаний и создаёте целое поле, целую галерею образов, обстоятельств и т. д., примеряете их друг к другу, соотносите одно с другим и лишь затем делаете вывод, который озвучиваете в своём ответе на вопрос.

Нельзя не признать, что это какая-то особая интеллектуальная стратегия, не та, что в случае борьбы за выживание.

Ну и очевидно, что именно её вы используете, выстраивая отношения с другими людьми:

⮞ вы вспоминаете ситуации, которые вас связывают с другим человеком, и из этого строите свою модель поведения;

⮞ вспоминаете, как он себя повёл в той или иной ситуации, и исходя из этого думаете о нём так или иначе;

⮞ наконец, вспоминаете, что было для него важно в другие моменты вашего взаимодействия, и предлагаете ему именно это.

То есть это огромный системный труд реконструкции: вы оперируете большим количеством интеллектуальных объектов и выстраиваете какие-то их отношения друг с другом. Можно сказать, порождаете целое смысловое пространство, которое затем схлопывается у вас до отдельного высказывания, характеристики или вопроса.

Так что неудивительно, что если обобщить эти области мозга, то мы буквально увидим дефолт-систему мозга, которая и помогает нам понимать других людей, обеспечивать их, так скажем, ментализацию – создавать представление об их внутреннем мире, или, согласно устоявшемуся термину, «theory of mind»[201].

Так что вполне естественно и логично предположить, что за «социальный инстинкт» должна отвечать префронтальная кора, но это ошибка. У нас развилась столь большая префронтальная кора, потому что в наших предках был чрезвычайно выражен социальный инстинкт. И уже необходимость удерживать всех членов группы в более-менее гармоничном союзе потребовала увеличения префронтальной коры. Причём все мы повторили этот путь ещё в раннем детстве – тот же общий филогенез в индивидуальном онтогенезе.

Буквально с рождения, когда наша префронтальная кора ещё даже не вышла на начальный этап своей проектной мощности, ребёнок демонстрирует огромный интерес именно к социальным отношениям. В этом можно убедиться благодаря исследованию, проведённому под руководством Эстер Херрманн и её учителя Майкла Томаселло, возглавляющего Институт эволюционной антропологии Макса Планка[202].

В этом эксперименте использовалась обширная батарея когнитивных тестов, которые проходили дети в возрасте до двух с половиной лет и их ровесники из числа ближайших «родственников» – шимпанзе и орангутаны. В результате было обнаружено, что и человеческие дети, и шимпанзе обладали очень схожими когнитивными навыками при решении задач, связанных с физическим миром (орангутаны чуть-чуть отстали от тех и других).

Но вот по части социальных задач, и прежде всего связанных с «социальным подражанием», человеческие детёныши оставили всех своих эволюционных родственников далеко позади (см. рис. 63).

На приведённых графиках хорошо видно, что когда детям и шимпанзе одного возраста нужно было решать физические задачи, и те и другие справлялись в 68 % случаев. Однако когда задачи касались социальных ситуаций, наши – человеческие – дети оказывались правы в 74 % случаев, а оба вида обезьян справлялись в два раза хуже (33–36 % случаев). Так что устойчивый мем «обезьянничать» было бы куда честнее заменить на «человечничать», потому что именно детёныш человека на голову обыгрывает любую обезьяну в желании и умении подражать старшим.

Рис. 63. Результаты, полученные в исследованиях М. Томаселло и его коллег

Так что да, префронтальная кора для социальных коммуникаций, безусловно, важна, но вот основа наших социальных отношений лежит глубже. Даже в лобной коре «социальный мозг» находится не на её внешней поверхности, а на внутренней (медиальная префронтальная и орбитофронтальная кора). И как раз прямо под ними локализуется, возможно,