По ту сторону сознания. Нейронаучный подход в психотерапии - Андрей Владимирович Курпатов

разворачиваются друг к другу спинами, открывая партнёру уязвимый для вражеских ударов затылок, и тут же «нападают» на какую- нибудь палочку или камушек, лежащий на земле. По сути, это нападение на бездушный предмет – не что иное, как «переориентация» возникшей по отношению друг к другу внутривидовой агрессии. Показанный партнёру затылок – это доверие, а агрессия, направленная на предмет, – это демонстрация готовности защищать уже не только себя, но и партнёра – нас двоих.

Мы бессознательно пользуемся этим механизмом «переориентации»: начальник ругает своего зама, зам – начальника управления, начальник управления – начальника отдела, начальник отдела – сотрудника, а там уж – как кому повезёт. В конце цикла переориентации начальственной агрессии может не повезти второй половинке, собаке, ребёнку, который, получив свой подзатыльник, агрессивно сломает какую- нибудь игрушку.

Ну или ещё один вариант – агрессивные, ничем, в сущности, не мотивированные комментарии в социальных сетях. В этом нет ничего удивительного, ведь мы регулярно переориентируем агрессию даже на неживые предметы – можем ударить по столу, бросить в стену телефон или хлопнуть дверью. На худой конец – попинать грушу в спортзале.

Вполне очевидно, что в рамках этой переориентации агрессии огромное значение имеет иерархическая составляющая нашего социального инстинкта. В любой группе людей, какую ни возьми – будь то школьный класс или государство, – всегда происходит расслоение: кто-то оказывается сверху, кто-то снизу, ну и те, кто затесались посерединке.

Эта большая социальная пирамида состоит, в свою очередь, из множества пирамид поменьше. Наверху этих малых пирамид может быть лидер партии, собственник компании, глава мафиозного клана или чиновник районной администрации, глава семьи, учительница в классе. Таким образом, все мы встроены во множество пирамид сложной социальной иерархии.

Любая общность людей инстинктивно образует иерархическую пирамиду. Поскольку социальная иерархия – это своего рода громоотвод для внутривидовой агрессии. Тут идея вовсе не в том, чтобы всем было хорошо и всем было «по справедливости». Задача данных механизмов – отреагировать на накапливающуюся в субъектах агрессию так, чтобы в этом процессе качественные гены пострадали в наименьшей степени.

Иерархия же для этого идеальна: внутривидовая агрессия отправляется от более сильного к более слабому, который не решится ответить и не вступит в кровавый конфликт. Он просто спустит её дальше – вниз по иерархии, а что случится с этим «низом» – инстинкту всё равно. Если «низ» переломается и выживет – хорошо, значит, не всё потеряно, отправятся осваивать новые ареалы обитания, строить новые пирамиды. Ну а если сломаются – вкатятся в депрессию, сопьются или повесятся, – это с точки зрения инстинкта тоже не беда, а просто выбраковка слабых звеньев.

Вот почему для психолога-консультанта так важно системное проявление социального (иерархического) инстинкта. Мы должны уметь помочь нашим клиентам осознать проявления этой базовой биологической потребности в их жизни, создавать безопасное пространство для снижения фрустрации, помогать найти здоровый баланс между стремлением к самоутверждению и потребностью в принадлежности. Кроме того, наша задача – способствовать развитию навыков конструктивного социального взаимодействия, которые позволят клиенту строить здоровые отношения вне терапевтического кабинета.

Понимание нейробиологии социального инстинкта позволяет нам не только распознавать его действие в жизни клиента, но и работать с ним на разных уровнях – от осознания и переосмысления через телесно-ориентированные практики до поведенческих экспериментов и тренинга социальных навыков. Таким образом, социальный инстинкт из проблемы становится ресурсом, а психотерапия – процессом, направленным на восстановление баланса между индивидуальностью и социальностью, доминированием и сотрудничеством, независимостью и принадлежностью.

§ 5.3. Инстинкт самосохранения вида

Как я уже говорил, легче понять Тень, нежели Аниму или Анимус.

Карл Густав Юнг

Первое, что мы должны понять, когда говорим о «половом инстинкте», это то, что он, конечно, сильно отличается от того, что мы видим у наших даже самых ближайших эволюционных предков. Вот хотя бы несколько важных с психологической точки зрения отличий.

⮞ У человека нет «второй обонятельной системы», которая отвечает у наших предков за восприятие феромонов, вызывающих у них спонтанное сексуальное возбуждение[218].

⮞ Сексуально нас возбуждают образы, почерпнутые из массовой культуры – журналов, видео, моды и т. д., – причём в разных культурах и даже просто в разные периоды времени идеалы сексуальности сильно различаются[219].

⮞ Мы можем возбуждаться и вступать в сексуальные отношения, даже если не испытываем сильного желания – просто потому, что «надо», обстоятельства, «супружеский долг» или невротическая зависимость того требует и т. п.

⮞ Женский организм «спрятал» период овуляции словно бы специально, чтобы не привлекать особого внимания самцов (женские месячные – период, когда забеременеть практически невозможно, а «эструс» животных – напротив, момент их наивысшей фертильности)[220].

⮞ Как только у человечества появились общедоступные средства искусственной контрацепции, они тут же изменили культуру и быт людей, сексуальность стала восприниматься преимущественно как средство получения удовольствия, а вовсе не с позиций продолжения рода.

Иными словами, хотя половой инстинкт, как некий биологический императив, в нас, безусловно, остался, само его функционирование существенно изменилось: оставаясь основной, толчковой, так скажем, ногой в бессознательном, вторая его накрепко увязла в сознательных конструктах.

Ни одно животное, движимое сексуальным возбуждением, даже отдалённо не представляет себе, что это «инстинкт продолжения рода» – то есть что этот «зуд» приведёт к беременности и появлению его детей. Животные не знают этого, для них половая активность – не инстинкт продолжения рода, а просто чувственное напряжение, от которого им нужно избавиться.

То есть нам даже трудно представить себе, насколько половой инстинкт – другая сущность, нежели мы думаем о ней, опираясь на свои культурные представления, мораль и т. д. Впрочем, ответ на этот вопрос всё-таки найден и, по традиции, эволюционными психологами, прежде всего – профессором Университета штата Нью-Мексико Джеффри Миллером, который написал прекрасную книгу «Соблазняющий разум»[221].

Дж. Миллер отталкивается от «проклятого вопроса» Чарльза Дарвина, который побудил в своё время создателя теории эволюции дополнить идею естественного отбора половым отбором[222]. Вопрос и в самом деле сложный – как эволюция могла позволить павлину отрастить хвост, который делает его удобной добычей для хищников?

Да, это кажется противоестественным, но Дж. Миллер, развивая интуицию Ч. Дарвина, последовательно показывает, что дело действительно в механике полового отбора. Для того чтобы продолжить свой род, конкретному павлину нужно впечатлить, восхитить паву, вскружить ей, так сказать, голову. Просто напасть на самку и овладеть ею он не может, она должна выбрать его и согласиться на спаривание.

Павлины, подобно тетеревам, токуют на ограниченном участке территории. Самки обходят эти квадранты, и, если павлин